Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— видно, что кто-то когда-то вложил в это время, силы и возможно, чувства. Буквы «Л.Ф.» стояли чётко, с претензией на фамильность. Что они означали, Егор гадать не стал — подозревал, что истина здесь может быть неприятной и окончательной.

Он взял лампу, прижал к лбу — та промолчала. Приложил к батарее — короткий щелчок, будто кто-то взял на заметку его действия. Потом аккуратно вставил её в порт. Порт был выдолблен вручную — ложкой, алюминиевой, когда-то предназначенной для манной каши. Процесс был не быстрый, но глубокий: ночь, бессонница, философские вопли за стенкой, отсутствие будущего. Всё это вместе дало технический результат.

Лампа включилась.

— Ну... — произнёс Егор и резко остановился.

Лампа не светила. Она заявила о себе иначе — тонко, но с претензией. Где должна была быть тёплая, безмятежная иллюминация, возникло что-то, скорее похожее на саботаж.

Сначала был шип. Не лёгкий, как у дешёвой колонки в момент подключения — нет, тут звук был плотный, маслянистый, как будто кто-то пытался жарить радиодетали в панировке. Затем изнутри вырвались трески — не хаотичные, а будто собранные в последовательности. Эти вспышки шума напоминали обрывки кода Морзе, но не из учебника, а как если бы их вводил радист после длительного и в корне ошибочного ужина в кают-компании.

Каждый импульс звучал с подозрительной настойчивостью — как у человека, который пытается сообщить нечто важное, но забывает язык на полуслове. Треск был краток, но вызывал ощущение, что где-то, в другом месте, кто-то реагирует. Не слушает — именно реагирует. Будто каждое "тшшк!" сопровождалось на другом конце провода поднятой бровью, испуганным вопросом или несанкционированным запуском какой-нибудь системы слежения.

Лампа чуть подрагивала в порте, словно ей было тесно в выбранной роли. Она не светила — потому что светить было бы слишком просто. Она работала по схеме, которой никто не разрабатывал, но кто-то явно испытал.

— Выключить, — сказал Егор. — Немедленно. Отключить. Отключ...

Он убрал лампу, словно возвращал странную находку обратно в природу, надеясь, что она забудет, что его видела. Шипение оборвалось мгновенно — будто кто-то перерезал тонкий провод, тянущийся к ненужной тайне. Но в голове осталась волна — не звук даже, а отголосок, вибрация, как от школьной линейки, когда ты стоишь впритык к мегафону, а директор начинает речь с «Дорогие товарищи!». Левый висок стучал с нажимом, правый — с ехидством.

Он прошёлся по комнате, словно проверяя, всё ли ещё на месте: стены — влажные, воздух — плотный, запах — прежний, чужой. Ступни липли к линолеуму, на котором ни один рисунок не повторялся, как в кошмарном калейдоскопе. У окна было прохладнее, но не свежее. Он постоял, опершись лбом о стекло. Прояснения не наступило.

За занавеской пробивался дневной свет, скромный, неловкий, как незваный гость. Он был светлее, чем каша в голове, но темнее, чем хотелось бы видеть в мире, где люди просыпаются не от гула, а от будильника.

Он отдёрнул штору.

С улицы донёсся звон, но не колокольный — не было в нём ни церковности, ни предупреждения. Скорее это был звон внутри, который стал вдруг громче, будто шторой он открыл не окно, а крышку своего черепа. Где-то внизу по тротуару прошла тень. Узкая, ломанная, вытянутая до неприличия, она двигалась так, будто художник нарисовал её дрожащей рукой на мокром асфальте и пожалел, что начал.

Она скользнула за угол — легко, без спешки, уверенно, как тот, кто знает маршрут. Шумов не последовало. Ни вопля, ни лайки, ни даже короткого «эй». Тень исчезла. Но в глазах она осталась. Впечаталась, как клякса от чернил: вроде бы не мешает, но при каждом моргании напоминает, что была.

— Ты это... не пугай меня, — сказал он сам себе. — Мы же взрослые люди. Мы должны доверять фактам. Например, факт номер один: USB-лампа в Советском Союзе не светится, а трещит. Факт номер два: под полом живёт гудящее нечто. Факт номер три... — он осмотрел свою дрожащую руку. — У меня либо гипогликемия, либо я начинаю светиться.

Он снова опустился на кровать, и та ответила страдальческим стоном, как будто за последние полчаса пережила больше, чем за весь предыдущий век. Пружина натужно всхлипнула, что-то щёлкнуло в каркасе, и кровать затаилась, как старая актриса перед выходом на финальный монолог.

Из-под подушки он достал красную тетрадь. Обложка была поцарапана, в углу засохшее пятно — то ли чай, то ли кровь героических иллюзий. На титульной странице — жирными, не очень ровными буквами: «Найди Льва». Почерк его, без сомнений: чуть наклонный, нервный, с изломами, как будто писалось на ходу или под наблюдением.

Ниже — надпись другим почерком. Чужим. Аккуратные, почти округлые буквы, как у библиотекаря, заполняющего карточку читателя: «но только после завтрака». Никакой подписи. Ни даты, ни комментариев, ни пояснений. Только это добавление — то ли как условие, то ли как защита от поспешности.

Он посмотрел на строчку, потом ещё раз. Слова, вроде бы простые, начинали набирать вес. Это могла быть чья-то неудачная шутка. Или напоминание. Или инструкция. От него самого — только из другого цикла, другого маршрута, где завтрак ещё имел значение и Лев был чем-то большим, чем просто имя.

— Так. Без паники. Сначала — лампа. Потом — Лев. Потом — обратно в двадцать пятый. Или в санаторий. Смотря где завтрак вкуснее.

Он положил тетрадь рядом, аккуратно, почти с уважением, как кладут карту местности перед сложным походом. Страница с надписью всё ещё была открыта, алые буквы казались ярче, чем нужно было в это время суток. Они пульсировали в уголке зрения — не светились, но цеплялись за внимание.

Под полом снова пошёл гул — теперь плотный, с нажимом, как будто снизу катили нечто тяжёлое, большое и уверенное в своём маршруте. Пыль на полу вздрогнула, в окне чуть дрогнула рама. Комната дышала вместе с этим звуком: вдох — гул, выдох — вибрация.

И вдруг… тишина.

Не обычная, а такая, в которой слышен собственный пульс, и кажется, что стены стараются не дышать. Гул исчез мгновенно, без затухания, как если бы кто-то нажал рубильник — «Выкл. — Бред». Исчезло всё: дрожание, нарастающее давление под ногами, ощущение, что из-под кровати вот-вот полезет нечто, чем в учебниках называли «последствия халатности».

Тишина повисла в воздухе, чуть настороженно, как новая смена на секретном объекте.

— О, — сказал он. — Или это был таймер. Ну-ну. Прекрасно. Что там дальше по сценарию?

В этот