Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Могу, конечно. Только зачем? Мне человеческие формы не нравятся.

– Значит, и я тебе не нравлюсь?

– Ты – нравишься, но ты – другое.

Я растерялся:

– То есть как?

– Сказать? – Она немного помолчала для виду. – Не стоило бы, вообще-то, рассказывать такому потаскуну, как ты. Да чего уж. В месте, где рождаются сущности, твой номер – тринадцатый.

Видно, она ожидала, что я после этого сообщения устрою по себе покойнишный вой. Но я спокойно ответил:

– Я знаю, я уже слышал. А что – это плохо?

По её мысленному вопросу я догадался, что моя спутница несколько ошарашена.

– Погоди. Кто тебе об этом сказал?

– А… – Я сделал вид, что о таких пустяках и говорить не стоит. – Было дело.

И всё-таки я рассказал. Рассказ мой занял времени не больше минуты.

– Так… – Она прикусила язык. Похоже, по части загадок мы друг другу не уступали. – Или они полные идиоты, или…

– Послушай. – Я наконец не выдержал. – Объясни по-человечески. А то – тринадцатый номер, место, где рождаются сущности… Для меня тринадцатый номер – номер марки портвейна, не более.

– Сейчас объясню, не нервничай.

Она нудно стала мне объяснять, как объясняют тупицам.

В Зазеркалье существует такая область, которая в переводе на ваш язык называется Плато…

– На наш язык, говоришь?

– На ваш, на ваш, не перебивай. Так вот, Плато – это область непостигаемого, того, что непостижимо разумом, область односторонней связи: исключительно оттуда – сюда, и никогда обратно. Область Плато неуязвима для внешних сил. Она вне всех и над всеми, то есть власть её безгранична. Только власть эта, как бы получше выразиться, не совсем та власть, как её обычно понимают. В основу этой власти положен принцип свободы. Ну и некоторые, вроде наших умников из Зазеркалья, очень удачно этой свободой пользуются.

– Плато, говоришь?

– Место, где рождаются сущности.

– И ты, и все, и даже я, тринадцатый номер? И подонки, и пидоры, и эти ваши чётники, мать их в лоб, и фашисты, и уголовники, и прочая вонючая сволочь?

– Сволочью не рождаются.

– Конечно. На сволочей учат в простой общеобразовательной школе преподаватели не то физики, не то физкультуры.

– Галиматов, давай не будем заниматься пустой риторикой. Времени остаётся мало. Ты же читал у Платона про мир идей? И должен понимать, что идеальное в нём не может быть идеальным здесь. Вообще-то, я хотела тебе сказать, что значит твой тринадцатый номер. Я, конечно, догадывалась насчёт тебя. Слишком уж всё было с тобой непросто. Например, твоя странная неуязвимость. Другого давно бы уже замочили в сортире, а ты из любой задницы выбираешься подозрительно ловко. И даже не вымазавшись в говне. Но теперь-то я знаю точно, что твой номер – тринадцать. Так вот, послушай. Это должен знать каждый, имеющий такой номер. Сущность с тринадцатым номером есть связующее миров, что-то вроде заклёпки, на которой миры удерживаются. Сам ты этого ни в коей мере не ощущаешь. Живёшь как живёшь – где хочешь и как хочешь. Но независимо от твоего поведения, нравственности, образа жизни, ты – связующее, и никуда от этого ты не денешься.

Она помолчала, чтобы я мог получше переварить информацию, а потом добавила строго:

– Между прочим, раз ты знаешь теперь своё истинное назначение, мог бы быть немного благоразумней. За бабами таскаться бы перестал. И вообще…

– Слушаюсь. И перед лицом товарищей по несчастью торжественно обещаю. Не пить, не грубить, с бабами не… пардон, не таскаться, похабных снов не смотреть, не ссать в чужих подворотнях, только в своей, не умерщвлять топором старушек. Что ещё?

– Поменьше молоть языком.

– Не молоть языком. Платформушка, дорогуля. Значит, чётники на самом деле просто хотели меня отклепать? А я думал…

– Ты правильно думал. Им не так ты нужен, сколько я. А насчёт отклепать – тут не всё просто. Им, может, и хочется тебя отклепать, но, с другой стороны, в дыру, которая после тебя останется, всю их говнобратию и затянет. Но почему они тебе об этом сказали? Пока ты не знал, они могли тебя пугать, как им вздумается. Арсенал у них небогатый, но сделать жизнь несносной до безобразия – это они могут вполне. Устраивать локальные деформации, демонстративно торчать у тебя на пути, перетряхивать вещи в твоей квартире, пока тебя нету дома, оставлять в пепельнице дымящиеся окурки, напустить под матрас клопов, даже насрать в ботинки. Всё это они могут и с удовольствием делают. И будут продолжать делать, я уверена. Но ты-то знаешь, что весь их балаган не опасней новогодней хлопушки. Убить-то они тебя не убьют. И они знают, что ты знаешь.

– Вообще-то, всех перечисленных прелестей не так уж и мало даже для человека-заклёпки. Неизвестно, что лучше – мирно лежать в могиле или каждое утро вычерпывать дерьмо из ботинок. И потом, живу-то я не на облаке. А друзья? А знакомые? Они ведь не болты, не заклёпки – просто люди.

10

На берегах стеклянных морей

Целую вечность я выбирался из стеклянного куба. Я плакал – слёзы красными нитями оплетали моё лицо. На зубах хрустело стекло. Стекло набивалось под веки. Стекла было слишком много, и веки, раздавшись, лопнули. Глаза обожгло светом. От света и холода в слипшихся волосах проснулись и зашевелились вши. Голодные стеклянные вши, они подтачивали корни волос и больно вгрызались в кожу.

Прозрачный нож гильотины не выдержал удара о шею и сам рассыпался в пыль, из молочной ставшую красной. Я ещё плыл по острым стеклянным волнам на какую-то зелёную веху, меня мутило, уши заложило от боли, я разгребал обрубками пальцев боль, а веха не приближалась. Прошёл час или год, и я понял, что стараюсь напрасно. Мне стало смешно. Ноги! Я их сам оставил на берегу, они-то и не давали плыть, утопленные в расплаве асфальта. Я смеялся, я долго смеялся. Я видел, как смех собирается на губах в пузыри и они, как надутые газом презервативы, уплывают в стеклянную высоту. Потом на красном экране замелькали пятна людей, сначала мелкие и размытые, потом огромней и чётче, а самое большое из пятен сказало злым и плаксивым голосом:

– Он мне ответит! Он ответит за то, что в моём аквариуме помёрзли все коллекционные экземпляры. Лучшие экземпляры! Одна вуалехвостка мадагаскара – пятнадцать рублей за пару. А бискайские мраморные дельфинчики! Каждый дельфинчик стоимостью в четвертной. Это двести пятьдесят по-старому! Он!.. Он!.. Он!..

Я оторвал по толстому куску стекловаты и заложил ими раковины ушей. Голос