Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Видел, – ответил Лунин.

Полёт он видел, райский сад видел. Яблони, куст жасмина, отцветший ещё в июле и громко плещущийся под окном, пугая тёмными вечерами. Подгнивший, ветхий забор. Калитка на честном слове. Краска зелёная шелушится. Сыплются с веток сливы. Они лежат на траве, синие, фиолетовые – крупные чернильные капли. Рай. И – она в саду… Не было без неё рая… Без неё – не было бы.

– Ладно, Лунин, видел ты райский сад, а вот ты скажи мне, Лунин: ты с нами плывёшь куда-то, делаем что-то вместе, глупости в основном всякие, и думаешь ты, наверное: ну куда этот придурок пузатый гонит свою ладью над мёртвым кочкастым Марсом? Туда, не знает куда, думаешь? За тем, неизвестно чем? Квест с потешной пальбой, думаешь? Да, думаешь ведь?

– Да, – Лунин ответил, – думаю.

– Да, – утвердил Мо-Мо. – А потому он гонит свою пирогу, что путь у него, не цель. Это у тебя цель – планета людей, Земля. На музыку Пахмутовой, слова Добронравова. Любовь у тебя, видите ли, знаю, чай не чурбан, в вещах таких разбираюсь тонко. Столько любовей было – со счёта собьёшься сколько… – Мороморо начал считать, пальцев рук и ног не хватило, он пересчитал и лунинские, а когда и их не хватило, он скосил глаза на девятку с её девятьюдесятью перстами на верхних и на нижних конечностях. – Путь… – повторил он, оставив свой бессмысленный пересчёт. – Отыскать несуществующую потерю – вот в чём смысл моего пути. Душу мою потерянную найти. Рай, который я видел, но до которого не дойдёшь ногами. Но потеря лишь символ, центр, стремление, направление поиска, точка приложения сил. Не в ней смысл, не в потере. Душа никуда не денется, ищи её не ищи. Душу Уроборос хранит. Смысл в самом поиске, ведущем меня от окраин к центру. Путь самоценен, Лунин. Не рай главное, а дороги, к нему ведущие. Не обязательно человеку верующему совершить паломничество ко Гробу Господню, чтобы поверить в существование Спасителя. Сказал один мой знакомый: для того, кто не бывал на Востоке, лотос по-прежнему остается лотосом, а для него после поездки туда он стал некой разновидностью лука. А другой знакомый сказал: не надо грустить о цели. Цель – всего лишь конец пути, отсутствие игры и разнообразия, другое обозначение смерти. Я и не грущу, некогда мне грустить. Сегодня в войну играю, завтра в революционный переворот. Срам, конечно, всё это, если по-земному судить. Но мёртвые ведь сраму не имут, хотя Марс, читай справа налево, – срам. Здесь заголяйся не заголяйся, звени мудями иль не звени, – ни у кого рожа не покраснеет, никто слова срамного тебе не скажет, мудозвоном не назовёт. Эй, чегевары хреновы! – прикрикнул Мороморо на Эннеаду. – Хватит храпеть. Подъём!

Он достал свой бутафорский мушкет и ткнул дулом в марсианское небо.

– Объявляется прощальный салют в честь отбытия дорогого гостя. – Мушкет пфыкнул голубоватым дымом и усыпал всё вокруг конфетти. – Любви тебе, гость любезный. Любви и благополучия в твоём доме. Лихом не поминай. Всё равно когда-нибудь свидимся, мимо Марса не пролетишь…

Мороморо понурил голову.

Это был другой Мороморо.

Мороморо мудрый.

72

«Лизанька моя, Лизанька!

Я принадлежу к ордену не сердца, а сторонников духа.

Давно, я уже не помню когда, надо посмотреть в люминаре, плоть мира совершала грех против духа мира. И там, на Земле живых, и здесь, на планете мёртвых. И напрасно лучшие из лучших протестовали, они не сделали этого с достаточной силой, которая была бы готова противостоять любому унижению. Братство не пришло на смену помощи бедным, равенство принесло пользу только деньгам. А что до свободы, то она свелась к дешёвой возможности обставить всё так, чтобы это не привело ни к каким последствиям.

То же самое и на Марсе. Оно понятно, мир мёртвых – отражение мира живых, увы.

Мёртвый Марс вдвойне, втройне, если не впятерне, умирает от скупости чувств, мыслей, желаний, действий. Планета пошлой иронии, мелкого очернительства, мелочной критики, мелких насмешек, планета, где мелочно всё. Мир, где смысла в принципе быть не может, смысл здесь – это бессмыслица. Когда нет смерти, то есть она повсюду, когда не видишь черты, за которую страшно переступить – страшно, потому что не знаешь, что там за ней, бессмертие или тьма бесчувственная, – тогда наступает вечная игра в пустяки, бессмысленная и беспощадная.

И ещё: я понял это летучее воинство, о котором мыслеписал тебе не однажды. Дуэнде этого и спутниц его. Война для них – символ, не более. Им не нужна победа. Они уже победили. Мир для них цирк, театр, и они в нём лицедеи, актёры, фраза избитая, прости меня за банальность, но это и правда так. Они здесь… не знаю, как точнее сказать… единственные как бы живые среди бесчувственности и безъязычия мёртвых.

Да, и главная новость: этот Лунин, который с ними, реально оказался живым. То-то вся мертвечина местная, все эти слуги дьяволовы, так рьяно за ним охотилась.

Лиза, я вдруг подумал: а может, он тот магнит, что притянет мёртвых к живым? И – помнишь утопию Николая Фёдорова? – может, мы все воскреснем? И я, и ты будем вместе на веки вечные? Не знаю… Верить хочу. Надеюсь. А почему нет?»

Примечания

1

Этим ахматовским «сортиром» Носов попрекает меня по сей день, всякий раз при встрече называя клеветником – слава богу, шутливо. Потом-то я выяснил, что никакой это не сортир, а будка. Так Анна Ахматова назвала свою комаровскую дачу.

2

Подчёркивание моё. – А. Е.