Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

деяка, – говорил он. – Ты проповедуешь недеяние, я – деяние. Ты с приматом предиката состояния над предикатом действия, я с приматом, наоборот, – действия. «Овладеть и обалдеть!» – вот мой девиз фамильный, отражённый на родовом гербе: крест чугунный кованый на ярком морковном поле. И в небе звезда Венера. «Ах, на синей звезде Венере солнце яростней и золотистей…»“ – процитировал он поэта Кукушкина (это мне подсказал люминар, сам я такого поэта не знал до этого).

Не буду тебя утомлять пересказом всего их бреда. Скажу, что кончилось всё скандалом. Его девятиглавая гидра, самодеятельность эта его скандальная с ярко выраженными признаками половой распущенности, едва ль не хором прокричала дутому своему наставнику-режиссёришке: „Эй, камбоджа! Глуши мотор, силос киснет!“, повернулась и направилась к кораблю.

„Молчи, моль, прихлопну не то!“ – крикнул он им вдогонку, но крик не произвёл действия, и дуэнде, а с ним и пассажир Лунин смиренно пошли за ними.

Вот, Лиза, какие они такие».

54

– Я им покажу тишьдагладь! Коли мёртвые, так и храпи нахрапом? – Мороморо протёр глаза тряпочкой для собирания влаги с запотевших стёкол «Любви до гроба», булькнул слабо прямой кишкой, вяло посмотрел сквозь стекло, и вовремя. Из вязкой плоти марсианского лона выплюнулась капсулка-почта.

Мороморо протянул руку и лениво принял послание.

Свинтил крышку, с трудом разобрал почерк Василия-марсианина: «Макабров отдам бесплатно. В обмен на портфель министра в новом марсианском правительстве. Абгемахт?»

Волны утреннего, раннего света бежали по волнистым пескам, украшенным барханами и барханчиками, по куполкам, песком припорошенным, по умершим Скиапареллиевым каналам. Этот праздник марсианского утра бил в глаза, не давал доспать, и Мороморо, будто юный князь света, плюнув на приличия с неприличиями, смехом разбудил экипаж.

– Ну, папаня, ну ты чегось! – злилась на него Делия. – Такой сон не досмотрела из-за тебя! Сам Онассис чалился ко мне в койку…

– Хватит спать. Важное сообщение. Первое: представление отменяется. Второе: объявляю военное положение. Всем надеть сапоги подлые и пришить зелёные крылья погон на плечи. Нет, вы слышали? – рассмеялся он. – Портфель ему, видите ли, подай. В новом, видите ли, марсианском правительстве. Да хоть триста портфелей, бери, не жалко. Так, бабоньки? Ведь не жалко ж, нет? Ну, барыга! Ну, бычий хвост! Интересно, а пуленепробиваемые штаны плюс тельняшки в полоску кроваво-рыжую он в придачу нам предоставит? Обещал ведь! Или не предоставит?

Согласие Мороморо уже отправил, договорившись встретиться с Васькой, которому обещал портфель, за Убырями, мелким купольным поселением в Нижних болотах Сирта.

– Не продешевил, папаня? – спросила деловая колбаса Делия. – Нынешние портфели очень даже, может, дорого стоят!

– Нет фуне́й, отдаём портфеля́ми, – ответил Мо-Мо на это. – Эх, Делька, первеница моя мохнатая! Это дело нужно срочно стаканизировать. Наливай, короче, чего сидишь! Алкоголизм – друг молодёжи.

Ему налили.

Первый тост был «Жа зыжнь!». Мороморо принял уже, пока отку́поривал ёмкость с чаво́сом, припрятанную в автобусном бардачке, поэтому и протостировал сложно. Впрочем, было ему до фенюшки. Хитон сбился. Открылось непотребное зрелище Мороморова семявместилища с семяизвергалищем заодно. Эннеада прикрыла этот позор. Лунин посмотрел на девочек и сказал:

– Воевать-то с кем?

Ему ответили:

– С тобой воевать-то.

– Не спеши в Лепеши, в Сандырях ночуешь, – подмигнул Лунину Мороморо и резко повернул руль.

55

«Не спеши в Лепеши, в Сандырях ночуешь…»

Ганц Кюхельгартен-младший детально прорабатывал эту фразу, услышанную в интерпретации люминара с десятком обработанных вариантов. Фраза вроде бы была проходная, но в мозг углубилась крепко, тем более что, услышав её, он вспомнил восточный фронт, мёртвые деревеньки в снегу, угрюмых молчунов-финнов, испанцев из Голубой дивизии, пляшущих на снегу качучу, чтобы не отморозить пятки, дракульи хари румын со следами еврейской крови в трещинах на синих губах… Ленинград, Ладога, белый морок. И страшные картинки он вспомнил: регулировщик на зимней трассе, рукой указывающий направление нах остен, а вглядишься – это мёртвый русский солдат, превращённый в ледяную карикатуру и поставленный для смеха на перекрёстке; головы лошадей из русских партизанских отрядов, загнанных в воду Ладоги и вмёрзших в ладожский лёд, и дымящих сигаретами финнов, устроившихся на заледеневших гривах… такие вот невинные развлечения, шутки, фантазии в манере Калло. Названия русские вспомнил, похожие на Сандыри с Лепешами… Он докладывал в соответствующие инстанции, ему отвечали: «Что вы! Не может такого быть! Мы ж Европа, мы ж не злодеи, Гегель у нас и Кант. Сами русские настраивают на это. Азия узкоглазая! Дикари! Что с дикарей возьмёшь!» И следом за этим – обыск, лемуры, слуги геенны, похлеще, чем в трагедии Гёте, перетряхнули в доме архивы, повредили коллекцию жесткокрылых, исчез «Catalogus Coleopterorum», который так и не переплёл мне Бернаскони, тот ещё жук, однако…

Он мыслеписал своей Лизаньке: «Следую за летучим гробом. Управляются с ним очень неплохо, не думал, что такое страшило способно на рискованные манёвры. Они резко свернули к Сирту, получив очередное послание. Что в мыслях у этого балахонщика, с кем он собирается воевать, не с Луниным же, их пассажиром, как заявили злокозненные девицы? Увы, Лизанька моя милая, не придумали ещё тот мыслевизор в подземных лабораториях Гелиополя, чтобы высвечивал на экране мысли. Да и нужен ли такой в мёртвом мире? Но их действия почему-то пугают, и мысли их услышать хотелось бы.

Мои же мысли часто печальны: как старые бумажные книги повсеместно заменил люминар и все библиотеки, книгохранилища превратились в залежи ископаемых, в трагические ассуарии духа, в геологическую картину Кювье, где живая, свежая жизнь постоянно испытывает тревогу, чувствуя прикосновение смерти, так и я, озирая прошлое, юность свою и старость, чувствую, что побывал в пещере Али-Бабы и вынес в результате на свет только жалкую пригоршню серебра, а не истинные, не подлинные сокровища. Что я? Кто я? Не понимаю. В мире мёртвых о таком не задумываются. А я думаю постоянно. Может быть, я всё же живой? Может быть, здесь я зря? Может быть, по ошибке?

Старый мой знакомый, ушедший из земного мира раньше меня, смерть называл удивительнейшим из путешествий, на которые человек способен. Во-первых, отправляясь в него, мы уходим от давления обязательств, тревоживших нас при жизни. Далее, мы делаемся неуязвимы для любых стрел против нас, выпускаемых как ближними нам, так и всеми, кто к нам пристрастен. Причин он называл много. Но сам он, пока не умер, что мог знать о загробном мире? Только фантастические истории из египетской Книги мёртвых, из сказок всех народов земли, из записок византийского патриота, изловчившегося слушать даже ногтями, из непроверенных рассказов свидетелей, заглянувших за черту смерти и вернувшихся оттуда живыми?

К тебе хочу. Не мыслью, но