Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Я же вам писал, что бананы подорожали. Ладно, сговоримся, коли интересуетесь, не зря же вы сюда пёрлись через пол-Марса. – На сморщенном лице криворотого криворотость поменялась на пряморотость. – Вы ж ведь эти, как вас там… летуны? Пешешествуете возду́хами вольными?

Продолжая растопыривать балахон и держа хитроязыкого торгаша под надёжным ушным прицелом, Мороморо задёргал бровью:

– Как звать-то тебя, упёрдыш, – небось, Василием? А не ты ли на Большой Дельте меня ножичком подпырнуть пытался? Не ты ли, Вася, когда я статую покупал в мешке, руки поотбивал у неё, пока мы с папыкой-мамыкой обмывали в корчме покупку?

– То не я, господи упаси! То брат был утробоединый мой, помер потом болезный, молнией убиенный, громом. Я-то чистый, как банный лист, который… ну это… к жопе.

Так они препирались с минуту, потом Мороморо взял Ваську-марсианина под руку и отвёл в сторону. О чём они шептались, неведомо, но к нам вернулся Мороморо довольный.

– Завтра на рассвете отлёт, – объявил он весёлым голосом. – А этой ночью погрузочные работы.

48

«Сегодня я размышлял о смерти, Лиза, ангел мой легкокрылый. Помнишь Вальтера Краффта, пилота из „ягдгешвадер“, летавшего с самим бароном фон Рихтхофеном в Первую мировую? Его мы встретили в каком-то шале, когда лазали по Доломитовым Альпам. Само бесстрашие, чего стоит один его полёт под Цепным мостом в Будапеште, о военных подвигах Вальтера говорить не буду, несть им числа. Знаешь, как он умер? Рядом с его головой пролетела муха, он рефлекторно отдёрнул голову в сторону и виском наткнулся на острый железный шип, торчавший из деревянной стены сарая для хранения лыж. Представляешь? Красные горные леса, зелёные луга, голубое небо, радужные, как крылья бабочек, маленькие озёра, тёмные ели по берегам, стройные светло-зелёные лиственницы качаются на ветру… И – какая-то дурацкая муха. Что это, знак судьбы? Да, я уверен в этом. И ещё это очередное подтверждение старой банальной истины – сама знаешь какой. Только в случае с Краффтом я бы её фривольно переиначил: Бога бы заменил на муху. Смысл получается двойственный, но звучит неплохо.

Где он сейчас, Краффт? Среди местных я его не встречал. Марс, впрочем, велик, когда-нибудь и встречу, возможно. Или не встречу.

Наблюдал ночью, как на ту летучую колымагу, о которой я тебе говорил, грузят древнее, отжившее век хламьё – ракетную установку „Марс“, из тех, из которых лупили по фараоновым пирамидам, когда в них окопались яйцеголовые, ящики с фирменным клеймом „Ettoen Vepsaari“, что-то ещё в чехлах, такое же смертоубийственное, похоже. Забавное существо Мороморо! Неужели он и вправду собрался устроить здесь маленькую войну? Потрепать местным микроцефалам нервы…»

Привычно кончив мыслеписьмо многоточием, Ганц Кюхельгартен-младший слился с оком своего гештальт-перископа, наблюдая, как под мутными небесами Марса болтается на полудохлом баллоне летучее чудо техники, именуемое «Любовь до гроба».

49

– Были, помнится, времена, седлали мы гиппокампов, и вперёд, по-будённовски, сабелькой острой помахивая, рубили марсианскую сволочь: направо махнёшь – улочка, налево махнёшь – переулочек. Или наоборот, не помню. У них, понимаешь, задемокрачивание, они, понимаешь, против колхозов, а у нас – хрен им! – раздемокрачивание, мы, наоборот, за колхозы. – Откинув несуществующий чуб и закрутив несуществующий ус, Мороморо, оседлавши сиденье, предавался сладким воспоминаниям. – Пфыкнешь, бывало, нюхалки, раз себе в ноздрю, два, выпфыкнешь её из другой – и благодать сердешная…

– Папаня, а эта ржавь, которую тебе втюхали на базаре, кроме как забивать ей гвозди, какой-нибудь прок имеет? – ядовито спросила Делия. – И ты сам, кроме как из рогатки, в жизни хоть раз стрелял?

– Дурище! – насупился Мороморо, которому обломали кайф. – Да я, если хочешь знать, звездолёты сшибал пиратские. Пердык, бывало, молекулярным ядром из пушки, и от них одни обглодыши, как от воблы. – И, отмахнувшись от дуры Делии, повернулся к слушателю поумнее, ко мне то есть. – Кстати, Лунин, этот самый барыга, который с Ю, ну который оказался Василием, он же мне макабров предлагал по дешёвке. «Солдатики, – говорит, – калёные. Абгемахт, по рукам, берёшь? В огне не тонут, в воде не горят, два барака по триста фуне́й за череп. Плюс пуленепробиваемые штаны и тельняшки в полоску кроваво-рыжую». По-божески отдать обещал, в смысле по-уроборосовски. Ночью деньги, утром – макабры. Как считаешь, брать стоит?

– И куда ты, папаня, денешь этих своих макабров? – ответила за меня Делия. – На прицепе два барака потянешь? А твой летучий пузырь не лопнет?

– Нет, а что, я бы взял. – Мороморо почесал лоб. – Какая-никакая, а армия. Жаль, с фуня́ми у меня ноне хренистоно́го, всё сожрали боеприпасы и военная техника. Ничего, на Трагосе дадим представление, трагедию какую-нибудь лупнём, заработаем на аристотелевом катарсисе мульонов десять фуне́й, купим эту чёртову армию, этих макабров Васькиных, и – в атаку. Слава Уробору! Героям слава! Кстати, пьеску я написал намедни, «Лунин и Ленин». Я в ней буду Ленин, ты, Лунин, – Лунин. Ты в Сибири, Лунин, бывал? Я тоже в Сибири не был. Но это и хорошо, что не были. Марс ведь та же Сибирь, в неё ссылали живых, сюда – мёртвых. Как ты, Лунин, смотришь на эту мою идею? Ставим пьеску? Сыграешь роль?

Я пожал плечами. Почему нет?

– Принимаю твоё плечепожатие как согласие, – кивнул Мороморо. – Роль у тебя, в общем-то, простенькая, с ней и убогий справится. Хрень какую-нибудь неси про братство, там, про равенство, про свободу, тиранов типа, чтобы на виселицу истории, чтобы типа женское равноправие, негры типа, чтобы каждый второй в кино, чтобы пидоры каждый первый… Далее появляюсь я, пришедший тебе на смену, новое поколение революционеров. Что будет потом, не знаю, конец я пока ещё не придумал. Но, предполагаю, в конце будет взрыв, что-нибудь гениальное, как Вселенная. Битва звёздных флотилий. Я простираю руки к мерцающим окурочкам звёзд и говорю им что-нибудь на манер монолога Гамлета: «Быть или не быть?» И сам себе отвечаю: «Быть!» Быть… – Мороморо поник челом. – Кем я был на Земле? Обсосанным эскимо на палочке? Ну, яйца свои прибивал на площади! Ну, двери поджигал на Лубянке! Ну, измазал чужим дерьмом «Чёрный квадрат» Малевича… И только здесь, на прекрасном Марсе, когда смерть и жизнь понарошку, когда всё одна большая игра, составленная из сотен сотен, миллионов миллионов игр меньших – игр в политику, религию, в семью, войну, в человечность, в любовь до гроба… – Он глянул на трепещущий флаг, гордость своего летучего корабля. Сегодня на нём был изображён гроб и написано слово «Love». – А гроба-то нет, Лунин. Чтобы обрести гроб, нужно бы вернуться на Землю. Что невозможно в принципе. Или возможно, Лунин?