Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Помнишь, я однажды писал тебе: что ценнее – кубок с вином или сладкий глоток из кубка? Ты сейчас для меня тот кубок, который я созерцаю мысленно, но я бы что угодно отдал, заплатил бы любую цену за единственный глоток из него…»

Он задумался. О любви. Любовь к женщине, думал он, определённой, единственной, всегда двойственна. Она направлена на то общее, что свойственно всем женщинам мира, и вместе с тем на то индивидуальное, принадлежащее только ей одной. Но как редко сочетаются в женщине в совершенстве и то и другое – кубок и глоток из него…

В его Лизаньке, так он думал, сочеталось всё идеально.

56

Вася ждал их на развилке «Серп—Молот», примерно в трёх полуядрах от Убырей, жёвто-синий лицом и черепом, полупьяный и жутко радостный. Тёр свои руки в струпьях то одну о другую, то о прорезиненные портки – чесались, должно быть, руки, а может быть, чесались портки.

– Ну и где они, твои жмурики, два барака? – весело спросил Мороморо, упёрши в его вялую грудь два мясистых пальца борцовской левой – мизинец и указательный. – Где пуленепробиваемые штаны? Где тельняшки в полоску кроваво-рыжую? Отвечай, Василий, пока я тихий, пока я портфеля́ми в будущем правительстве готов с тобой поделиться, а то кончаются портфеля́-то, мало их у меня осталось, все уже поделены меж достойных. Давай предъявляй мне своих макабров. Только скажи наперво, почему ты жёвто-синий такой?

– Абгемахт, – произнёс Василий неудобное уху слово, выуженное в жизни живой из лексикона немецкой мафии и повторяемое им временами по мере личной необходимости. – Жёвто-синий я потому, что в Убырях, где временно прописался, ноне мода на жёвто-синее. Там, исусе-христосе, Лёлька Нордик заправляет делами, интерсекциональная феминистка. Такую знаете?

Мы – то есть я, Мороморо и Эннеада во всём её девятеричном составе – такую Лёльку Нордик не знали. Остик знали, я Зюйдик знал, но недолго. Зюйдик померла скоротечно, несуровой петербургской зимой переходя Обводный канал. Шла за водкой. Было без десяти десять (в то время водку до десяти продавали). До моста ближайшего идти и идти, а время – без десяти минут. Шла по льду, спуска у магазина нету. Прыгала, просила прохожих: руку протяните, мол, горожане. И допрыгалась – проломился лёд, и ушла наша Зюйдик бедная по обе белы груди в канал. Видит, на наручных часах «Победа» без малой минуты десять. «Сволочи! – рыдала она, плюясь обидной слюной в прохожих. – Вытащите! Пожалуйста! Денежки вот! Купите!» Не купили. Замёрзла, бедная. Царствие загробное ей, аминь!

Мы не знали такую Нордик и пожали плечами: «Нет».

– Как же, как же?!! – возвестил Василиев рот. – Она ж художник, она же Нордик, она же Лёля. Всей Вселенной имя её известное. Личный опыт. Активистский нетворкинг. Стратегии улучшения социальной мобильности фемактива. Переосмысление понятия «конкуренция». Стратегии безопасности. Противодействие хэйтспичу, буллингу, травле. Создание групп быстрого реагирования для информирования/предотвращения случаев гендерного насилия. Укрепление горизонтальных связей. Стратегии саботирования институций изнутри для решения проблем дискриминации. Борьба с деструктивной критикой внутри и вне фемсообщества. Этика обсуждения насилия и создания safer space. Фемписьмо. Независимый исследовательский и практический семинар, посвящённый изучению гендерной литературной и эстетической теории и философии феминизма. Обсуждение актуальных текстуальных практик, затрагивающих гендерную и феминистскую проблематику… – Василий перевёл дух, сам себе удивляясь, как у него язык не залип, пока он транслировал нам всё это. – Каково? И это не где-то, не в Гелиополе, не в Олимпии, а здесь, у нас, в Убырях болотных. Слыхали про галерею «Интимное место»? Бывали в ней? Ну, вы тогда и трупы! Ну, вы тогда, однако, село Горюхино!..

Криворотый Вася-Василий стёр частично со лба банданой модную в Упырях раскраску, та мешала теплообмену, споро вынул из-под резины своих портков ключ каменный размером с могильный крест и хлопнул им о ладонь.

– Айда к баракам, это недалеко, при моей комариной ферме, – показал он в хилые дебри, где меж кочек, обросших вислоухими мхами, и пеньков, источенных личинками трухоедов, сквозь болотный, гнилостный древостой просвечивали в волнистом мареве призраки каких-то куполообразных строений. – Портфель с собой? – спросил криворотый Вася, занёс ногу, чтобы идти, но с места пока не сдвинулся – видимо, хотел убедиться, что министерский портфель при нас.

– Ты погоди с портфелем… – Мороморо чесал под мышкой. – Ты вот сейчас сказал: буллинг, хэйтспич какой-то, гендерное насилие… Это на каком языке? Думаешь, Василий, на марсианском? Так это, Вася, не марсианский! Ты хоть знаешь, затычка разовая, что не бывает таких поганых слов во Вселенной. Давай пойдём в твоё «Интимное место», поглядим, что там есть интимного. Гендерное насилие им подавай, видите ли. Что ж, раз просят, и подадим, чего не подать, а хули? Подадим, девочки? За нами не раскантачит. А портфель подождёт пока. И макабры подождут тоже. Ты, конечно, Вася, друг мне любезный, но истина, ты знаешь, дороже. Это я тебе как Архимед Архимеду.

57

«Здесь, на Марсе, Лизанька дорогая, есть места, где воздух, их наполняющий, обладает прекрасным свойством: подушечками пальцев, ладонями мнёшь его, сбиваешь его, лепишь из него что-то, и он делается плотным, весомым, как снежок в снежную зиму в Гарце (помнишь те наши зимы?), как в рождественские вечера в Люненсдорфе – праздничным. Такой вязкий, зримый, зернистый, такой весёлый, похрустывающий, но не холодный, а приятный руке, радующий…»

Ганц Кюхельгартен-младший оставил мыслеписьмо неоконченным. Очень уж шло вразрез его нынешнее лирическое послание с той карикатурной картинкой, которую гештальт-перископ передавал извне на экран.

Проследовав за кораблём-коробом практически до самых болот, субмарина из-за плотной среды в прибрежной элювиальной зоне была вынуждена остановить движение. В функции гештальт-перископа соответственно входило и дальновидение, поэтому дальновидный Ганц, с удобством расположившись перед экраном, наблюдал за потешным действом, разворачивающимся в окрестностях Убырей. Так когда-то они с его несравненной Лизанькой сидели где-нибудь на Коттбусердамм или на Варшауэрштрассе в дешёвом, тесном синематографе и смотрели, надрывая животики, как голливудская звезда Бастер Китон выкидывает комические коленца под фальшивое музицирование тапёра.

Самое весёлое началось, когда компания с летучего драндулёта встретилась на выходе из болота с шумной компанией фемдевиц. Так совпало, шли девицы феммаршем, после, видимо, послеобеденного феммитинга, бодро топали по деревянному тротуару, проложенному по тряской почве доверчиво-смиренными убырчанами. Возглавляла оный феммарш, видимо, та самая Лёля, интерсекциональная феминистка. На Земле, видимо, была статна, длиннонога и ледигоди́ва. Здесь, на Марсе, омарсианилась, ледигоди́вость сменилась на ледига́дливость – смерть не водогазировочный автомат времён советского конструктива, три копейки в неё не сунешь, чтоб навечно напитаться сиропчиком.

На сей видной интерсекциональной диве, как и на прочих двуногих фемках, шествовавших