Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Россия всегда при чём. На то она и Россия, – ответил ему Мо-Мо.

67

– Три кондома спустило. Кто надувать будет? Иначе не полетим. – Мороморо почесал па́хо.

Все девятью девять дружных пальчиков Эннеады показали на меня, на единственного.

– Тебе уж, – сказал Мо-Мо. – Отойдём в сторону.

Мы отошли в сторону.

– Пляши, Лунин, – Мороморо достал бумагу одиннадцатого формата, тонированную, официальную, – тебе малява. Пришла, из песка песчаного. – Он странно посмотрел на меня. – Читай, читай маляву-то, небось грамотный.

Я взял. Стал читать:

«Законы марсианского мира недвусмысленно гласят, что душа до тех пор не должна быть переведена на Марс, пока тело целиком или в одной из существенных своих частей не будет разрушено и не лишится душевных сил; что даже после того, как они разобщатся, душа, пребывая вне тела, целых три дня должна находиться рядом; только по прошествии этого срока проводникам усопших дозволяется овладеть ею. Однако некоторые из душеприказчиков презрели эти божественные установления, и когда добрый товарищ Лунин, пребывая ещё в седле и почти не померши, эти не в меру исправные и рьяные служаки, в квартире Лунина на бреге реки Невы, появились среди ночи пред ним и насильно отторгли от тела душу, ещё неразрывно с ним соединённую и сопротивляющуюся их насилию, отчего она до сих пор не успела зажить и с неё продолжает капать кровь; ведь душа товарища Лунина, когда проводники злокозненно овладели ею, была прочно связана с телом.

Посему постановляем: товарищу Лунину позволено вернуться в живом виде на планету Земля по месту прописки, а именно г. Ленинград, ул. Прядильная, д. 8, кв. 2, в то время по летоисчислению солнечному, из которого его незаконно в мир мёртвых препроводили».

И далее: «Вселенная № 10. Галактика Млечный Путь. Звёздная система Солнечная. Направление Марс – Земля».

И подпись витиеватая: «Уроборос».

И штамп фиолетовый: змей, свой хвост поедающий.

– Поздравляю, Лунин, мой друг бесценный. Спасибо тебе за то, что двор мой уединенный твой колокольчик, так сказать, огласил. Отпускают тебя со вздохом. Кстати, по поводу этих проводничков бесовых, или – как там в бумаге? – «душеприказчиков». Они ж, племя сучье, что делали? Сами же людей убивали, как, например, тебя, а после сопровождали сюда, как прописано в договоре с душеперевозочным ведомством. Имели с каждого жмурика то фунями, то сатурнианской пиастрой, то шкурами таласской годзиллы. А бывало, что и там, на Земле, они брали по наводке заказ. Кстати, неизвестно ещё, может, и тебя заказали. Ты, Лунин, подумай на этот счёт. Я-то нюхом чуял, что-то несправедливо здесь. – Мороморо меня по плечу похлопал. – Почему я тебя взял с собой, – подмигнул он мне, – а не позволил себя потешить забавным зрелищем, как твоё тщедушное тело разлетается на мелкие брызги от любовных ласк этих милых созданий божьих, рыбок-фау, я имею в виду? Я же враз унюхал: неувязочка здесь какая-то. Не могут так вот запросто эти твари охотиться на мёртвого человечка. Ну и слуги Монту, опять же. И эти, твои сокупольники, не упомню уже фамилий. Кстати, Лунин, почему ты сбежал из купола? – посмотрел он на меня хитро. – Молчишь? А я тебе скажу почему. Душа живая отталкивается от мёртвого, как противоположные полюса магнита. Ты, может, не осознавал этого, страхами своими питался, но это так, вот ты и сбежал. Непонятно только куда, на мёртвом-то Марсе.

Я молчал, мыслей в голове не было, близкая Земля оглушила, радости я пока не чувствовал, сердце не выпрыгивало наружу.

Мороморо запыхтел пахитосой, выпустил в марсианский воздух пять победных олимпийских колец и продолжил под табачок весёлый:

– Я ж ведь сразу тогда подумал: не тот, Лунин, ты человек, чтобы жить среди нас, мёртвых. Не туда тебя занесло, подумал. И ещё: а вдруг он живой? Бывали такие случаи. Я не про марсианские экспедиции, не про этих забавных дуриков, которые тащатся на железных корытах за сто миллионов километров, чтобы вбить в мёртвый песок палку с флагом – мол, застолбили. Я о таких, как ты, которые на Земле недоумерли, а их, не по закону, – сюда.

Он выплюнул на песок окурочек, ещё тлеющий сладковатым дымом, и какая-то юркая пескоройка, вывернувшись из-под песка наружу, сунула окурочек в рот и, дымя, ввернулась в песок.

Мо-мо помахал бумагой:

– А тут официальное заявление. Из канцелярии самого Уробороса, змея праведного. Суд, Лунин, будет. Суд по твоей особе. Проводников этих, Оксиванта и Никтиона, зло безмерное с тобой сотворивших, казнят прилюдно через членорасплющивание, чтобы им, собакам бесчестным и окаянным, было не в жисть, а в жесть. И после казни скормят их птице рух, вечноголодной и жадной до любой человечьей плоти. Калом мерзким выйдут они из её гузна и так, канальи, калом век свой пребывать будут. – Мороморо весь возбудился аж, рассказывая такие страсти, – видимо, самому понравилось, особенно эпизод про кал. Потом поник, взгляд уперев в песок. – Так что, Лунин, время собирать чемоданы. – И спросил с робкой надеждой в голосе: – Слышь, а может, останешься? Мне в компании лететь веселее. Песни попоём, в войнушку сыграем славно, городишко какой возьмём. Оставайся, Лунин, у нас движуха, у нас романтика, не то что у тебя, на Земле. Невест, опять же, на выданье девять штук, целое поголовье, и все красавицы. Соглашайся, пока не поздно. Хотя ладно, помрёшь всё равно когда-нибудь. Ко мне, то есть к нам вернёшься. Девочки мои тебя любят, они же, дуры, – бессмертные. Ждать будут, может, дождутся. И я буду ждать, Лунин. Здесь такие нужны. Эй, девки! – крикнул он Эннеаде. – Нужны нам такие?

– Я другую люблю, – Лунин ответил.

68

«Помнишь, Лизанька дорогая, как, сидя зимой у печки, мы говорили о мескалине, и я тебе рассказал тогда, что один слепой, страдающий цветовым голодом, написал мне письмо в надежде на оптическое опьянение. В нём он писал ещё о различных способах приготовления опиумных лепёшек в Китае. Как он писал, не знаю. Возможно, был не совсем слепой. Нужно, он написал, надрезать маковую головку, выбрав для этого солнечные дни; только под влиянием света горькое молочко достигает наркотической силы, вырабатывает внутреннее свечение. Далее он напомнил о лактукарии, получаемом из сквашенного молочного сока ядовитого латука. Как полевая культура это растение возделывается преимущественно в Целле, у нас, на Мозеле. Врачи старой школы приравнивали его действие к действию опиума. Это я не для практики. Это просто воспоминание.

Вот ещё вспомнил что.

Стало чуть холодней, поэтому афодии краснокрылые попадаются очень редко. Я люблю копрофагов, это безобидное племя. Жизнь их праведна, как жизнь скарабея. Лунин этот, который с ними,