Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

«Скажи мне, – говорил его глаз, – ответь мне, какого мерина ты вдруг оказался здесь? Тебя не должно быть здесь. Ты…»

Корабль качнуло слегка.

– Папа, – спросила Алия (это она саданула грозным кулачком в стенку), – а почему этот Лунин – Лунин? Он что, от слова «Луна»? Луны нет. Её испарили лучом фелуйфа во время Первой марсиано-земной войны. Операция «Пылающие бездны», об этом написано в учебнике истории Марса за пятый класс. Я тройку за него получила, за то, что выучила плохо урок, перепутала фелуйф и хеллоуин. Ты не Лунин, Лунин, ты Луниным притворяешься. Кто ты? Имя твоё какое? И загогулины не надо тут загогуливать.

– Я – Лунин, – ответил я. – Нету у меня никакого другого имени, только Лунин. Почему ты считаешь, что я говорю неправду?

– Потому что много на Марсе Луниных, которые притворяются Луниными, – сказала та, что на букву «бе», – Белия. – Доказательства у тебя имеются?

– Нету у меня доказательств. Вот, штампик на пятке есть, но я в нём мало что понимаю. Какой-то фашистский знак.

– Знак солнцеворота, – сказал кто-то из Эннеады. – Если ладошка влево, значит солнце идёт на запад. Если вправо – то на восток. Обычная солярная арифметика.

– Не арифметика, – сказал Мороморо, – двоечницы. То другая наука.

Припомнил падение я своё, вспомнил Следующего за Солнцем, и так мне захотелось сказать деткам Мороморовым правду, что я сказал:

– Сопутницы мои мимолётные, девушки, а кто и не девушки, почему вы всё время стараетесь быть вреднее, чем на самом деле вы есть?

И тут же я жертвой пал.

– Так уж и всё время, приблуда? – ответила, конечно же, Делия. Она обнажила грудь. – Давненько мы тебя, существо́вище, не включали в пищевую цепочку, не скармливали праведным пескарям. Сначала пескари пескокрылые, потом прочие паразиты, потом превратишься в песок и мел, с калом паразитовым сросшись. Такая у тебя перспектива.

– Спасибо, – сказал я им, и на этом глава закончилась.

50

– Мне всё равно, я смёрзся, – продолжил я в следующей главе. – Делай как знаешь. Я очевидец, я не участник. – Это я сказал Мороморо, когда он намазывал масло на будущий бутерброд с килькой. Кильку вывели в песчаных марсианских морях Протероревеля-Таллиннграда мёртвые моряки с Балтики. Условной Балтики, ну вы в курсе, – той Балтики, которая между Средним Сиртом и Сиртом Нижним. Это место так назвали земляне, ещё когда изучали Марс в подслеповатые свои телефункеры. – Хочу на Землю, ты мне поможешь?

Плыл под нами жёлтый марсианский пейзаж, над нами – серый; выползали из тёмных лунок ленивые марсианские еремеи.

– Еремеи! – крикнул им Мороморо.

Еремеи подняли головы. Чубы зашевелились на головах, как заводные уробо́росики игрушечные, начитавшиеся пропаганды жовто-блакитной.

– Пойте! – приказал Мороморо им.

Запели еремеи, куда ж тут денешься, если сам Мороморо им приказал.

– Пейте теперь. – Мороморо скособочил глаза на источник с весёлой брагой.

Еремеи выпили, стали драться, понабивали друг другу морды, ухи повырывали с мясом.

– Не смешно, – сказал я этой компании. – Хочу на Землю.

– Хоти, – ответил мне Мороморо, – хотеть не вредно. Я уже отхотел своё. – Мороморо посмеялся в кулак, наблюдая, как на стеклянном лбу его летуче-едучего корабля залётный осьминогий паук догладывает крылышко барбареллы. – Кипи, самовар страстей, – добавил он, философически щурясь. И запел на музыку братьев Даниила и Дмитрия Яковлевичей Покрассов, на слова поэта Анатолия Д’Актиля, в девичестве Носон-Нохима Абрамовича Френкеля: – И вся-то наша жизнь есть борьба… – Допев до последней ноты, перешёл на «Вихри враждебные», с них на бодрую «Тачанку», когда допел и её, сказал строго, как до этого приказывал еремеям: – Теперь все поют стоя.

– Чего? – не поняла Эннеада.

– Того! – осадил её Мороморо. И голосом, медным, как медный таз в закоржавленной новгородской бане, затянул, фальшивя на верхних нотах: – Тихо в моём городе плывёт ти-ши-на…

Потом вынул из-под хламиды стальную каску, напялил её на голову, постучал по ней костяным пальцем своим, звук опробовал – дзеньк! – понравился звук ему. Вагнера напомнил тот звук. Валькирии, то да это. Меч какой-то, спрятанный в глубине вод. Мельница тихо мелет. Русалка на дубе сидит на том. Хвост свисает. Пошеве-пошеве-пошевеливается. Ребятам-витязям пройти не даёт. И батьке их, Черномору, тоже. Ну и сковырнули её, то есть русалку, с дуба, а что с ней делать, не знают – так повернули, этак, ну нету никакого вместилища, чтобы охолонуть страсть.

– Так на чём я, извиняюсь, остановился? – Мороморо почесал грубой пяткой заповедный Делиев пах. – А, ну да, на макаронах по-флотски…

51

«Лизанька моя светлоокая, светлого светлячка светлее, – мы́слеписью говорил своей прелести Ганц Кюхельгартен-младший, – помнишь, на картинах у Караваджио маленького неприметного ангелка, прячущегося то в тень деревьев, то в складки небесных тучек, то в отблески вечерней зари? Я тоже замечаю почасту в этом мёртвом марсианском пейзаже в точности такого же ангела. То он прячется в тень деревьев, то в складки небесных тучек, то в отблески вечерней зари… это я, извини, повторяюсь, настроение у меня такое, прости… сладостное настроение, не марсианское, может быть земное, вчерашнее… И думаю я: не ты ли здесь зримо рядом со мной присутствуешь, ангел мой светлый, лёгкий?.. Не ты ли это паришь над пыльной марсианской равниной, над всеми этими умо́рищами и ямами, куда заносит судьба меня и моего маленького конька железного, лодочку мою драгоценную… Возвращаюсь к мыслям о Караваджио. К мыслям про обращение грешника в святого святее всех – ну, ты помнишь его картину под названием „Обращение Савла“…»

Он подумал и домыслил ещё: «Да, Лизанька моя дорогая, интересный разговор я услышал, представь себе. Если бы это было где-нибудь в Гейдельберге, или в Мюнхене, или Берлине – ан нет. Говорили те самые, ну ты знаешь, о ком я… Обсуждали, ты только подумай, то место в Евангелии от Матфея, где Спаситель говорит: „Если свет, который в тебе, – тьма, то какая же она, тьма?“ Они всерьёз это обсуждали. Этот, который Лунин, говорит тому, в балахоне: „Если эта тьма – тьма, то что есть тьма истиная?“ Тьма и истина – ты, Лизанька, представляешь? Исследованием оттенков тьмы я ещё в жизни не занимался. А тот, который Мо-Мо, Мороморо, если называть правильно, отвечает этому Лунину: „Видишь звезду Плутон, вон ту, что пауком жирным перегораживает пушинку Солнца? Это и есть тьма. Кто плутует, тот тьма. Тот свет загораживает. Очень всё просто. Нажива – зло изначальное. Особенно нажива на честности. На простоте. На вере“. А тот, что Лунин, ему говорит: „Вере? Вере во что? В Уробороса твоего