Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Он начал было что-то вещать, но тут уж я воспротивился, не стал дожидаться советов этой девятиглавой гидры (Эннеады, я имею в виду).

– Сгрузи меня на Землю, товарищ, – сказал я невсамделишному поэту. – Держаться мне больше не за кого. Гелиотропиона нет. Я на Марсе один. Эти, – я показал на этих, – скинули меня уже раз, думаю, этот раз не последний. «Невермор», конечно, слово хорошее, но глагол «убить» точно меня убьёт. Спорим на пару сотен?

Мороморо почесал в зубе. К паре сотен на Марсе, в южном – особенно! – полушарии, относятся нежно. Его улыбка, пока он думал, принтером печаталась на капитанском лице. Напечатавшись, она, в смысле он, сказала, в смысле сказал:

– Думаю я про Землю, думаю. Рано тебе пока. Канцелярия Уробороса, доброго змея нашего, такие дела решает.

Я не понял, он это ляпнул походя, Мороморо тот ещё пустобрёх, или сказанное не просто фраза.

45

Связь на Марсе есть всякая – сетевая (мыло, хейсбук, ВКонтракте, ВамВзад и прочие одноклассники-одноклассницы), простая (почтовые ящики на заборе), мобильная (мобилы, телефоны, бухтелки) и тому подобные разности, вплоть до мышиной почты.

Но большинство марсианского населения по старинке предпочитает пользоваться почтой песчаной. Принцип действия её прост. Запечатываешь послание в капсулу – шаровидную, чтобы не раздавило, – бросаешь её в песок, он всасывает послание, а там, где надо, выплёвывает твою писульку прямо в руки нужному адресату. Простенько и удобно! И недорого.

Капсулка размером с бычье яйцо выплюнулась ровнёхонько Мороморо в руку, которую тот высунул из кабины, чтобы дать обсохнуть ладони после утирки носа.

– Пляши, папаша! – мгновенно отреагировала на это злоязыкая Эннеада. – С того света, небось, малява. Приглашают, давно не виделись.

Мороморо ничего не ответил, свинтил с капсулы верхнее полушарие, принюхался, нет ли внутри какого ядовитого «новичка», и, убедившись, что яду нету, вынул из футляра письмо.

– «Погода у нас хорошая. А у вас? – начал читать он вслух. – Кошка Роза ощенилась котятами. Корову доим. Бананы подорожали. Писать кончаю. М.-Ж.».

Разгладив писуленцию на колене, он вторично перечитал её. Посмотрел бумагу на свет, на предмет каких-либо скрытых знаков. Таковых знаков не обнаружив, Мороморо произнёс бодрым басом:

– Война, Лунин! Мобилизация! Меняем меч на орало. То есть, Лунин, наоборот – на меч орало. Эм-Же сказал, Мороморо сделал. Корову доим. Бананы подорожали. А дура Роза окотилась щенятами. Так, в общем: нанесён удар ниже печени. – Он похлопал Лунина по надреберью, которое было вроде бы вровень с печенью. – Ты хоть знаешь, пошто мои тебя с ледокола скинули? Это верочка была такая проверочка, годишься ли ты, Лунин, в парашютисты. Едем в Ю! Патмос ну его на вместе с Ванькой и с банькой ну его на Ванькиной. Не до Патмоса, победа дороже. В Ю закупимся, там есть человечек, – он опять поболтал писулькой, – кое с кем перетрём базар, ну а после – героям слава! Ты герой, Лунин, аль не герой? Слава тебе, Лунин, али не слава? – И он воспел громогласным басом, лукаво поглядывая мне в зраки:

Если останусь я здесь, вкруг твердыни троянцев сражаясь,

Мне не вернуться в отчизну, зато буду славой бессмертен.

Если ж домой я отправлюсь, в любезную отчую землю,

Слава погибнет моя, но зато стану сам долговечен.

Я понял его намёк, но не подал виду, лишь легонько пожал плечами.

Мороморо, не заметив движения, продолжал, перейдя на тенор, и уже прозой, а не гекзаметром:

– Тактика будет у нас простая. Сначала посылаем воинов ярости, они там бомбочками бах-бах, ножичками чик-чик, наведут, короче говоря, шухер. Потом пустим воинов пота, убирать после чик-чик и бах-бах. Ну а дальше появляемся мы – воины блеска, – блистать-то кому-то надо! Смотреть с танка поверх горизонта, видеть прошлые закаты цивилизации и будущие рассветы нации.

– А не укачает, папаня? – остудила его красноречие Эннеада. – На танке-то? Чай не на лисапеде.

– Не бздэ, дуры, не укачает. Я так проявляю своё достоинство. Не сползать по приставной лестнице скудельника и борзописца Ламарка в состояние человекожабы, который, верней, которая молча переходит границу, отделяющую феномен равноправия от его самопародии, от границы, за коей обессмысливаются сами принципы утверждения человеческого достоинства, а взбираться по ступенькам Иаковлевым вверх, до самых высот, как улитка, на Фудзияму божию. Ты понял меня, Лунин, или не понял?

Я не понял и честно сказал:

– Не понял.

– Ну не понял, тогда поехали. – Мороморо надавил на педаль, и его великое чудо техники под названием «летучий корабль» вдруг взлетучилось выше небесной крыши и поплыло по её краю. – Лунин, – он показал на запад, – их понимать не надо, их надо или в ограду, или истребить на хрен, пока они не истребили тебя. Ты, конечно, воскреснешь, но это процесс трёхдневный, и за эти три дня, Лунин, они столько нагородят пошлостей, что заблехнёшься, их наблехавшись. Мы не на Земле, Лунин, здесь все эти йеху, морло́ки, вы́едни не живут, как там, в лесозонах, здесь вообще нет лесозон, попилили все на плахи и чурбаки, и здесь нет сумасшедших тётенек, выгуливающих собачек на поводке и готовых горло перегрызть каждому, кто отдавил ейной собачке лапку. Такие дохнут, не достигая Марса, а дохлых, ты же ведь знаешь, Лунин, кидают в пояс астероидов или дальше, на хрена нам здесь такие нужны. Зелёных тоже, тех, которые за природу, сплавляют в наш библейский астероидный поясок, чтоб боролись там за мхи и лишайники, за травы и посевы иван-да-марьи, или марихуаны по-вашему…

– Мороморо, да ты фашист, – остановил я Мороморову ниагару, извергающуюся из обалахоненного нутра его. – Да ты не любишь кошечек и собачек. Хомячков, лисичек и бегемотиков. Кобр не любишь, лягушек, зябликов. Да ты людей не любишь вообще – ни живых, ни мёртвых, ни полумёртвых. Ни варёных, ни жареных, никаких. Я-то тоже их не люблю. То есть я их люблю, конечно. Но не всех, только тех, которые…

– Ну ты тоже сказал – «фашист». – Мороморо, естественно, пропустил всё неуслышанное после этого слова. – А понимаешь ли ты, мудрило, смысл истинный этого слова непопулярного? Фашизм есть жизнь, есть неприятие скуки, песни и пляски народные, отрицание буржуазного декаданса, всех этих скучающих буржуа, воротящих морду от всего живого и нового. На Марсе фашизма нет, потому что Марс – это смерть, на Марс попадают мёртвыми. Или здесь всё – фашизм. Считай как хочешь или не хочешь как. Вот мы с тобой сейчас в одной связке. Не фашизм ли это? Лунин,