Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

как Фомичёв, толпами маршировали по Фридрихштрассе, набирались в кабаках пивом и заедали его колбасками из мяса вторсырья человеческого – цыган, евреев, славян и прочих нелепостей эволюции. Кюхельгартен помнил это прекрасно. Однажды к нему заявились с обыском вежливые товарищи из гестапо, он жил тогда в блистающем мире Ницше, Штирнера и д’Аннунцио, озарённом волшебным светом Дон Кихота и героев Дюма. Шпага азартного д’Артаньяна ограждала его от призраков, скандировавших под окнами: «Хайль!» И тут они материализовались внезапно, эти призраки, чтоб им чтоб. Они сказали ему: ну ты! Железный крест? Ладно, Железный крест. «Pour le Mérite»? Ладно, «Pour le Mérite». А почему же ты, геноссе по партии, не ходишь с нами на партийные митинги? Почему сидишь дома и читаешь еврея Бабеля? Обыскали, Бабеля не нашли. Нашли Бебеля, но он был старорежимным, не имеющим влияния на политику.

Ганц Кюхельгартен-младший, разочарованный, уехал в Париж. То есть не уехал, мобилизован был. Служил там в свою охотку, навестил могилу Марселя Пруста, преподнёс ему в знак почтения мёртвый букет цветов, забыл у Пруста, когда уходил, свой зонтик, но Париж в тот день был ясный и солнечный, и Ганц подумал, ну ладно, зонтик, дорогая, конечно, вещь, но Пруст же! Пруст! «Под сенью девушек» же! Бог с ним, с зонтиком – зато какой сюжет для рассказа!..

Фомичёв был вне досягаемости. Маленькая подлодка Ганца могла бы достигнуть берега. А толку?

Гелиотропион коснулся береговой черты, дикие пескокрылые (не дикие, конечно, – разумные, как все существа на Марсе, слуги своего бога), брызжа от бессилия ядом, удалились в свои становища.

Следующий за Солнцем мёртво сунулся в прибрежную дюну и выдохнул из последних сил.

«Не жилец», – подумал Ганц Кюхельгартен-младший.

42

Меня нашли пополудни. На Мороморо был, как всегда, белый сморщенный балахон, разрисованный стрелами и сердцами. Стрелы пробивали сердца. Он сошёл с летучего корабля один, Эннеада затаилась в салоне.

– Что, Лунин, заглянул судьбе в задницу? – спросил он, озирая картину боя. – Хорошенький, однако же, пандемониум воздвиг ты на развалинах Миссолонги. Чисто Байрон, не хватает шлафрока… Ты тогось, прости моих дур, – добавил он, прокашлявшись после паузы. – Скинули тебя с корабля, так они же по любви, не по злобе…

– Помолись за него, – показал я на Следующего за Солнцем. Гелиотропион чуть дышал. – Если некому будет идти за Солнцем, Марс…

– Марс мёртв, – ответил мне Мороморо и повторил: – Мёртв! – Он замахал руками. – Умрёт твой Гелиотропион не умрёт, будущее от него не зависит.

– Он от меня зависит. А от него – я.

– Это всё сантименты. Когда я в первый раз умер, знаешь, сколько народу повышибало друг у друга мозги? От меня их будущее зависело, их богатство. Только это там, на Земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут. Здесь не то. «Помолись» здесь не работает. И кому на Марсе молиться? Мелким бесам, притворяющимся богами? Тьфу на них, прости меня Уроборос. Вот твой сфинкс, часто он тебе помогал?

– Помогал.

– Хорошо, пусть помогал, а почему помогал, ты знаешь? Ты был просто фигурой в его игре. Вон как этот, – показал он на Толмачёва, лишившегося человеческой составляющей и превратившегося в органический минерал. – Боги Марса суть боги смерти. Все они играют в одни ворота. – Он подошёл к тому, что было некогда Толмачёвым, легко оттяпал ребром руки то, что было у него головой, и, как великий Марадонна на матче четвертьфинала с Англией, послал «мяч» в верхний правый угол мысленно построенных им ворот. – Вот так.

Я не стал ему аплодировать, я спросил:

– А в чьи ворота играешь ты?

– Против всех, – ответил он, не задумавшись. – И за себя, конечно.

– То есть я тоже фигура в твоей игре?

– Как сказать, как сказать… Возможно. – Он дураковато осклабился, показав трибунам, которых не было, все жемчужины своей челюстно-ротовой коллекции.

– Надеюсь, что я не пешка? – в ответ улыбнулся я. Печально улыбнулся, невесело.

– Как сказать, как сказать… Возможно, – повторил Мороморо фразу.

– Раз «возможно», тогда помоги ему.

Бездвижное тело Следующего за Солнцем не подавало признаков жизни. Лобовые пластины съёжились, кожа сморщилась, ласты окостенели.

– Ты меня достал, Лунин. Думаешь, сейчас я пущу слезу, вытащу живой порошок из корабельной аптечки и оживлю твоего мастодонта?

– Я прошу тебя, – сказал я.

43

«Лиза, Лизанька моя бедная – это я из русского писателя Николая Карамзина; помнишь, как мы смеялись, когда читали его в дурном переводе, кажется, Иоганна Рихтера, – здесь, на Марсе, встретился мне человек, нет, не человек, существо из тех, что испанцы называют „дуэнде“. Это некая сила, которую чувствуют, но, что она такое, никто объяснить не может. Что-то вроде духа земли, которого Ницше искал на мосту Риальто, но так и не отыскал. И конечно, это не бес сомнения, в которого Лютер запустил чернильницей спьяну. Это весёлый демон. Похоже, это он пытался выбить чашу с цикутой из рук Сократа; это он уводил Декарта от вечных его геометрических построений в портовые кабаки слушать песни пьяных матросов.

Имя его Мороморо. Странное имя, не правда ли? Мой любимый люминар мне сказал: „Мороморо от исп. moromoro – пёстрая льяма (liama, слово перувианского происхождения), животное, родственное с козлом, овцой и верблюдом; водится стадами в Южной Америке; величиной с оленя, но с удлиненною головой“.

Он действительно похож на животное, этот дуэнде, единственное различие в том, что носит он для приличия балахон – чтобы скрыть своё мужеское достоинство, я полагаю. Но манерами – смесь козла и прочих особей, означенных выше…»

На фразе «скрыть своё мужеское достоинство» Ганц Кюхельгартен-младший вздохнул сиротски.

…Медленно плыл каяк между белыми льдинами Уманака под тёплым гренландским солнышком. Ганц грёб, Лиза сидела спереди и целилась в ленивую утку, пригревшуюся на оплывшей льдине. Утка так и не поняла, приснился ей гулкий звук, эхом обежавший залив и отразившийся от каменных стен фьорда, от задумчивых одиноких айсбергов, дремлющих на сонной воде, от источенной поверхности глетчера, прижатого к береговым скалам, или эта быстрая смерть взаправду случилась с ней, – но уже через час-другой ощипанная и выпотрошенная птица скворчала на их походном примусе, а сметана и копчёный бекон добавляли грубоватому вкусу дичи тонкие «аристократические» оттенки. У них с Лизой это называлось «жаркое по-лейпцигски», почему «по-лейпцигски» – он не помнил. Возможно, это была хитрая реплика на праздник обжорства, который устроил рейхсмаршал Г. в парке своего дворца на Лейпцигской площади, хотя вряд ли. Праздник был позже, во время Олимпиады. Или риббентроповский жареный бык им тогда припомнился?

Плоская крыша айсберга с выеденным солнцем бассейном с натаявшей в него