Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Кто посмел унизить этим вульгарным словом имя моего достопочтенного корабля, бля?

– Я посмел, – высунулся из-за песчаной дюны некий злыдень с грязной тряпочкой на глазу, которую он удерживал пальцем, бывшим грязнее тряпочки.

– Ты? У тебя глаз гноится. Сифилис? Конъюнктивит? Гонорея? Болезнь Джамбатисто Фуко?

– Не-а, – ответил голос. – Плюнул один дурила, вот глаз и опух. Тебе-то что?

– Мне-то? – Мороморо аж пердыкнул от такой наглости. – Мне-то ничего, а тебе чего?

– Вот и мне ничего, плыви себе, дядя, дальше.

– Я-то поплыву, гнилоглазый, а вот ты здесь долго не проскрипишь, курдыкнешься с редькой в заду-то. Эй, Делька, ты где там, милая? Открывай свой шкафчик Пандоры. Здесь какой-то хрен с горы разбузился.

Она открыла. Тут-то и понеслось. Вылетели из шкафчика тридцать три зубастых несчастья на голову гнилоглазого словоблуда.

На этом рассказ кончается, потому что наш летучий скиталец поскитался в сторону Патмоса, где живёт Иоанн-апостол, тот, который «Откровение» написал.

35

Патмос, а по-нашему, по-земному, Πάτμος – не забыли ещё старика Гомера? – был как лодочка на песчаном блюдечке моря. Светился весь. Дребезжал в волнах света величественной троянской песнью в переводе Николая Ивановича Гнедича (см. в люминаре соответствующую статью). Трою вспоминал. Хлою. Дафниса почему-то не вспоминал.

– Вон апостольский куполок видится. – Мороморо средним пальцем ноги, правой, показал на отшельническое строеньице. – Я у Ваньки-Иоанна бываючи, всегда любил подшутить над старцем, когда он писал-сочинял-придумывал свою богодухновенную книгу. В ухо ему нашепчу какой-нибудь развесистой хрени, а он, простота святая, полагает, что это Боженька диктует ему, который «иже на небеси». Все эти кони, всадники, печати эти калёные – что там ещё? не помню, – это я ему нашептал с похмелья. Ещё в баньке я его искушал…

– Слышали уже тыщу раз эти твои пьяные враки, – не удержалась от комментариев Эннеада.

Мороморо откинулся на сиденье, бросил взгляд на охамевших девиц (не для вас, мол, дуры, рассказываю), притушил об руль пахитоску и продолжил рассказ о баньке, как бы читая его с невидимого листа:

– «Была в том городе баня. Однажды мылся в ней сын жреца Зевсова, и умерщвлён был диаволом, обитавшим в бане. Услыхав об этом, отец его с великим плачем пришёл к Иоанну, прося воскресить сына и обещая уверовать во Христа. Святой пошёл с ним и именем Христовым воскресил умершего. И спросил он юношу, какая была причина его смерти.

Тот отвечал:

– Когда я мылся в бане, кто-то чёрный вышел из воды, хватил меня и удавил.

Уразумев, что в той бане живёт бес, святой заклял его и спросил:

– Кто ты и зачем ты живёшь здесь?

Бес ответил:

– Я тот, которого ты выгнал из бани в Ефесе, и живу здесь уже шестой год, людям вредя».

Мороморо запалил новую пахитоску, выдохнул лоскуток дыма, закрутил его острым пальцем в виде ленты Мёбиусовой и послал тот дым в дар богам.

– Ну, ты понял, что бес чёрный был я. В образе женском, кстати. Сын жреца на это и клюнул. Сперва было восстание плоти, а потом паденье во ад чрез моё вместилище. И не умерщвлял его я. Сам он умертвился, бедняга. Поскользнулся на обмылыше мыла «Банного», стукнулся головой о плитку, которой облицован был пол, и отошёл к родственникам своим усопшим. Вечная ему память за это!

– Папаня, – сказала Делия, – ну его, этого Иоанна, задолбал совсем, откровенничая. Давай сразу на рынок, в это самое Ю, которое на твоём ю-ю.

– А сдерюжите? – спросил Мороморо.

– Сдерюжим, – ответила Эннеада хором.

36

«Весёлые умирают первыми. Грустные умирают вторыми. Третьи прячутся в норы. Четвёртым умер Исаак Исаакович. Дураки не умирают совсем».

Это из Библии эфиопской, книга первая, страница двести двенадцатая, строка четвёртая сверху. Книга в природе не сохранилась. Большая редкость. На аукционе «Сотбис» ценится на уровне скрижалей ветхозаветных в оригинальном и первозданном виде. Пояс астероидов столько не стоит весь и пещера Али-Бабы в придачу, сколько стоит эта святая книга.

Мороморо отслюнил палец, захлопнул книгу и послал её в топку. На всесожжение. Книги должны гореть. Те книги, которые не сгорают, делаются нетленными. Тем более если книга святая. Таких должно быть не много. Две – может быть, три. «Кортик» и «Птица бронзовая». «Война» и, может быть, «Мир». «Преступление», а возможно, и «Наказание». «Таран» и, может быть, «Тул». Ну и конечно, «Остров» – не «Таинственный» естественно, а «Сокровищ». Впрочем, и «Таинственный», может быть.

Мороморо жевал предгубье. В нём было немало фосфора. Сколько этих циферок лунноцветных – в темноте, под спутанным одеялом, всех этих часиков и минуточек, путающихся с секундами на бегу, – слизнул он с циферблатов часов в часовой мастерской папаши, старого еврея из Лодзи… но – об этом молчим, это уже история, предназначенная не для нашего слуха. Полезно было жевать предгубье. Губы светились та́ло, сердце пело мелодию на слова Дамиана Бедного. Зубы светились тоже. Все двенадцать рядов. Как вялое созвездие Волопаса.

– Вруби-ка лучше нашу, пиндо́сную, ну эту, которая про пипло́в, – сказала то ли Елия, то ли Ёлия. И тут же, не дожидаючись, погнала́:

Пипл эр стрэйндж

вэн ю а стрэйнджер

фэйсис лук агли

вэн ю алон…

Мороморо подхватил моментально:

Вумен сим викед

вен ю анвандет,

стритс эр анивен

вен юур даун…

Они допели песенку до конца, и мы полетели дальше.

37

– Ну не могу я Патмос объехать краем, – объявил мудрец Мороморо, ведя корабль между Хлебосдохлым и Пунктопропускным берегами. – Извини, дорогая Делия.

Мы как раз проплывали Хитобаши́ру, селенье человеко-столбов, погребавших себя сознательно под первыми камнями строений – за́мков, плотин, мостов, лупанариев, электростанциев, обсерваториев.

За ней начинался Патмос, поросший тереви́нфомыми деревьями, незаметный между дюнами островок. Среди деревьев виднелась баня – недозатоптанный с похмелья окурочек, струящий из трубы в небо свой мерзостный и пакостный мезозой.

– Туды садюсь, – сказал Мороморо, садясь туды, куды ему приспичило с перебору.

Баня кидала тени, а зоны тени в универсуме психическом – это есть таковые твари, с каковыми надобно договариваться. Отказ от признания существования их означает создание опасного расщепления личности, которая, как и всякая живность, зиждется на двоякости, на двуполюсности, на плюсе с глубоким минусом, на свете и на не свете дня. Так учил нас великий Юнг и его ученик Ива́нов. Но, слава богу, так и не научили. Потому что мы и они – разное, как пестики и тычинки.

А смерть – это тень космическая. «Уроборос», – сказал бы мне Мороморо, спроси