Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

заложить вот эту хламиду свою последнюю, которую ношу не снимая уже триста тридцать три года. Ты не воин, Лунин, ты умер не на войне. Влагал… я извиняюсь, Валгалла тебе не светит, как ни е… пардон, ни бесись. Но, – Мороморо воздел указующий перст свой к небу, – люби войну, не люби, а маленькая победоносная война любому человеку идёт на пользу. Особенно мне. Да и тебе с твоим пацифизмом неплохо на денёк погрузиться в грохот военных буден… Или будней? Впрочем, какая разница! Помнишь красноармейца Гусева, как он долбал кувалдой в фильме братьев Васильевых худосочных марсианцев-япончиков? Пси-хо-ло-ги-ческая атака, блин! Ату, марсианцы! Йо-хо-хо, марсианцы! И бутылку рома палёного в задницу им через воронку! Чтобы не зарились на наши Курилы.

26

В следующей главе он продолжил, раз уж начал разговор о войне:

– Война? Да, война. Со всеми диктатурами мыслимыми и немыслимыми, мнимыми и реальными, на Марсе, на Земле, где угодно, – демократия, олигархократия, плутократия, либерократия, партократия, капитализм, коммунизм, сексизм, феминизм, педерастизм, пацифизм, плюрализм, протагонизм, онанизм, космогонизм, что там ещё бывает? Ах да, про эксгибиционизм забыл. Делька, это ты сиськами трясла перед марсианцами, когда они в бане голые под Новый год парились? Они щупальцами, а ты сиськами. Срамота! – подмигнул Мороморо Делии. – Ладно, стыдись, прощаю. Сам тряс своим удом на открытии памятника Джавахарлала Неру на третьем спутнике планеты Нептун, Протее. Посинел тогда уд мой. Никакой химией, какую ни сыпь, уже не поправишь. Даже эротический массаж не помог. – Он выдохнул раз, затем два раза вдохнул. – Ась? – продолжил. – На чём я остановился? После уда-то? Да, на демократии этой. Что есть, прости господи, демократия? Народ правит только в моменты срыва, когда он идёт на власть с дубиной, вилами, топором – тем народным орудием, что имеет у себя под рукой. Тому по мозгам, этому по мозгам, соседу заодно по мозгам, который его бабу в капусте трахал. У самого-то мозгов ведь нету. Один телевизор. Киселёв там, Соловьёв там, Берёзкин, Квасов… Потом, конечно, майдан. Народ безмолвствует, это уже не я, это уже Кукушкин, поэт, сказал. А если не безмолвствует, то бунтует. Это тоже не я, это тоже Кукушкин, «История Пугачёвского бунта». Либерня травит патриотню, как клопов вонючих, – привозным дустом. Патриоты бьют либералов более привычными средствами – распылителями, купленными в местной аптеке. Коммунисты гнобят капиталистов. Чёрные – белых, потому что вчера было наоборот. Те этих, эти – тех и так далее. Хотя у всех голова растёт из плеч, а ноги из жопы. А мы внимаем программе «Вести», на Марс она транслируется один в один, и ждём, когда кто-нибудь из земных современников скажет, как дурачок Фауст мудрецу Мефистофелю: «Всё утопить». И мудрец Мефистофель, перед тем как исчезнуть в тумане адском, ответит ему: «Сейчас». – Мо-мо передохнул и добавил: – Мне-то что! Вчера я марксист-ленинец, завтра оголтелый сторонник Ницше, послезавтра – Франциск Ассизский, птичек буду кормить с ладони. А сегодня я – просто я. Как там говорил мой учитель апостол Павел: среди львов я лев, среди обезьян – обезьяна? Напомни, Лунин, не ошибся ли я в цитате?

27

– А вообще, воевать нужно? – спросил Мороморо я.

– А то как же, – посмотрел он на меня подозрительно. – Не нужно – надо. И очень надо.

– За что? Воевать, в смысле? – ещё раз спросил я.

– Как за что? – сказал Мороморо. – Загляни в будущее, в год две тысячи двадцать второй, тогда узнаешь за что.

28

Летим куда-то. Мороморо сказал, что знает, куда летим. Корабль неуправляем, идёт по ветру – куда ветер, туда и он. Внизу, под нами, кактусы, пирамиды, мёртвые марсианские города, каналы, безвидные и пустые, редко когда рептилия, которых здесь называют рух, взмоет невысоко в небо, чтобы погрозить пастью пролетающему над нею пришельцу. Эннеада играет в криббедж. То есть играют двое, а остальные семь типа за них болеют.

– Нет бубей, сиськой бей, – пример их этой болезни.

Передерутся, непременно передерутся, уверен я. Семь колод уже выкинули за борт, такая у них игра. То карты, видите ли, краплёные, то руки не оттуда растут. Криббедж, едреня-феня!

Мороморо что-то насупился. На меня не смотрит, молчит. Сидит за рулевым колесом, в смысле за баранкой автобусной, смотрит, как сфинкс, вперёд и ни слова, ни взгляда в сторону.

– Ты не помер? – спросил я его, когда ветер, переменив направление, кинул наш летучий корабль на гору, на Арарат похожую, только без ковчега и тварей, тех, которых по паре.

– Мы на «ты»? – ответил он глухо, глядя на меня исподбровья.

Я, понятно, удивился ответу, но виду не подал, промолчал.

– Я только с Богом на «Ты», а с вами, с остальными, на «мы». Ты что, вровень с Богом себя поставил?

Не поверив в его серьёзность, я попробовал отшутиться:

– Нет бога, кроме Аллаха, и Муха́ммед пророк его.

Он серьёзно посмотрел на меня:

– Ты, вообще, кто такой, Лунин?

– Кто такой? – задумался я. – Я не знаю, кто я такой.

– В общем, – ответил он, – когда узнаешь, кто ты такой, тогда и обращайся ко мне на «ты». А пока мы с тобой на «мы». Хотя… насчёт «знаешь-узнаешь»… – Мороморо откинул полу хламиды и почесал сморщенного, как гриб сморчок, вялого мышонка своей мошонки. – Нет, Лунин, ты не знаешь, ты – думаешь, что знаешь. Это разные вещи, Лунин, – знать и думать, что знаешь. Ты знаешь, что Бога нет, а думаешь, что Бог есть. Или, наоборот: ты знаешь, что Господь есть, а думаешь, что Его нет. В каком случае ты прав, в первом или во втором?

– В обоих, – ответил я.

– Один-один, – сказал Мороморо. – Согласен, минуя «вы», сразу перехожу на «ты». Ты дурак, Лунин? Идиот? Соевое кофе-какао? Ходячая чашка Петри? Когда ты спросил про вонь, что исходит из дырки в камне, ты действительно думал, что дух, исходящий от человека грешного, благоухает фиалковыми полянами?

– Я не думал, я ощущал нюхом, – ответил я. – Пахло гнилью. Адом. Чистилищем.

– Не перевирай, Лунин. Чистилище… Что знаешь ты о чистилище? Чистилище – это точка между жизнью и смертью, между вашей Землёй и Марсом, ибо мудрец сказал, «что умирающий достигает точки, с которой он, будто с вершины горы, обозревает ландшафт жизни и смерти и обретает совершенную достоверность, обнаруживая себя как здесь, так и там. Он делает остановку, как если бы то была одинокая таможня высоко в горах, где мелкая монета памяти обменивается на золото. Его сознание проникает вперёд, как свет, лучи которого позволяют увидеть, что за ним никто не идёт по пятам и что