Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Ой, правда? – Ёлия зарделась, как царь-девица. – Он моргал мне как-то неаккуратно. Подмигивал. Страшно так. Пальчиком меня подзывал. Я и подошла, дура.

– А потом и они, по очереди, – показала на Эннеаду Делия. – Скопец скопцом, а сам молодцом. Цветочков им насрывал вонючих. Нюхайте теперь, дуры, рдейте.

– Так. – Мороморо смерил их строгим взглядом. – Вожжою вас всех единой, запереть всех вас в жёстком ступоре, овса вам не давать, жеребицам! В загон! В загон! Жердями лиловыми отгородиться! Понесёте теперь от нечистя. Лучше уж бы от этого, – покосился он на меня. – От этого хоть зверушка. А от того – хлопушка. Эй, Лунин, эти – дуры, но ты-то хоть понимаешь? Сточился мировой болт. Отлить новый более некому. Боги ушли из мира. Мир томится в тени безверия. Мир слетает с резьбы. Держится на слове одном на честном. Чихни – и сорвётся в пропасть. Стоп, Делия, не чихать! Матюгальник заткни мочалкой.

– Опять пропаганда-индираганда? – Делия скривила лицо и плюнула шелухой в папашу.

Мороморо этого не заметил, Мо-Мо продолжал вещать:

– Мальстрём, дыра чёрная… – Он осёкся, пожевал желваками. – А что, Лунин, почему нет? Почему не помочь ему, миру этому? Не подтолкнуть его, поджопника пяткой ему не дать? Когда, Лунин, твой родственник-декабрист предлагал свои решительные меры, он что, думаешь, не хотел того, чтобы мёртвый мир полетел в пропасть? Хотел, Лунин! Ой как хотел! И чтобы на дне крокодил сидел и царскими косточками похрустывал бы…

25

Корабль замер, остановился. Воздушные баллоны-кондомы едва шевелились на ветерке, которого практически не было, потому что марсианские боги перепились перебродившим борщевиком и лежали вразброску кто где – здесь, там, трамтамтам и так далее и тому подобное.

Покоцанный цоколь автобуса (всё, что было ниже кабины) зарылся в песок колёсами и молчал бесстыдно и злобно, как статуя свободы американской.

Эннеада разбрелась по окрестностям в поисках пищи и развлечений, а мы с хозяином летучего корабля возлежали на подстилке из хвои местных смолосодержащих растений.

– Не поверишь, – говорил Мороморо, – это же тот самый автобус, который «Благодарные мертвецы». Сечёшь? Психоделик-рок, «Полёт над гнездом кукушки», ЛСД, Кен Кизи, весёлые времена Земли. Его вынесло однажды на берег в очередное противостояние планет, ты же знаешь, сюда много чего выносит – с планеты твоей любви и планеты ненависти моей, а не с какой-то зловонючей Венеры.

Я не ответил. Любовь и ненависть. Прямо Шиллер какой-то. Мне-то что до сего. Я на Землю хочу. Я хочу на Землю. Хочу я. На Землю. На! А слушать этого вербального агрессора в балахоне рвотного цвета беж, не стиранном, наверное, тыщу лет, эту жертву Киприды и почечуя, не желаю и не хочу желать.

Аляпистый, мигренистый, невзирашний, низился летучий корабль, он же ЛСД и Кен Кизи, он же «Благодарные мертвецы», а по-ихнему «Грэйтфул дэд», весёлые времена Земли. С Мефистофелем и furtheгом на лобешнике.

– Я тоже благодарный мертвец. – Мороморо из мешочка на шее вытащил очередную слезу, но вешать под глаз не стал. Понюхал её тихонько, что-то с неё слизнул и проглотил задумчиво, как неразумное дитё карамельку.

– Сволочь ты неблагодарная, папочка, – сплюнула слюну Делия. – Или он, или мы. Чешись не чешись, но сдайся. – Она взмахнула полой рубашки, мраморное её бедро высветилось в призрачном свете, подул ветер, вздыбил Делиеву рубашку, приоткрыл заповедную глубину, сокрытую под покровом жовто-блакитной шёрстки, постриженной аккуратно ножничками в стиле Марии-Антуаннеты, которой давно уж нету.

– Бунт на корабле? Уважаю. – Мороморо кивнул благостно. – А может, переназвать корабль? Скажем, в «Броненосец „Потёмкин“»? Делия-Фиделия Кастровна, как ты, не возражаешь? Или тебя послать коровники белить, дорогуля?

– Тьфу на тебя, папаша. – Делия отвернулась. – Не люблю я тебя ужо, злюся я на тебя.

– Вот видишь, а ты боялся. – Мороморо повернулся ко мне. – Автобус я выменял у старателей, давно, лет десять, может, назад, тогда их много моталось по побережью, целые гопы. Особенно по весне, после зимних бурь, после праздника Татьяны Великой, когда из моря выносит груды всякого хлама и заваливает им берег. С Земли, с Юпитера, со спутников, из пояса астероидов и тэ дэ. Даже из городов местных, даже из занюханных куполков вроде твоего, брошенного. Знаешь ли ты, не знаю, но вся эта паршивая братия, старатели то есть эти, как они себя называют, сметают и свозят всё, что нашли, к северу от Большой Дельты, в место под названием Ю и устраивают там барахолку. Кто что из прибрежного барахла выудил, тот тем в Ю и торгует. Чего там только не сыщешь. Мы слетаем, ты сам увидишь. Место как раз по курсу, мимо не проедешь, как ни сворачивай. Кораблик нюхом его почует, это самое Ю. Я, впервые когда там оказался, мраморную Венеру купил. Чисто Фидий, ну и маленько Мухина. Тело ладное, мрамор прям так и светится, лицо прекрасное, как у первой моей неземной любви. Ей бы в руки ещё мотыгу, как у Родена. Да отбили их у неё, руки-то. Сволочь одна отбила… – Мороморо передохнул, чтобы разбавить речь разжиженным марсианским воздухом, разбавил, продолжил далее: – А потом побережье оккупировали пираты. «Весёлый Роджер», «бригантина подымает паруса», «пусть будет сладок ром ямайский» и прочее в том же духе – ох, славное было времечко, сколько мы морд набили, сколько сердец пронзили звонкоразящей шпагой, сколько черепов трепанировали трепаном, ледорубом, коловоротом, сколько понавыпили рому. А после… – Мороморо вздохнул. – Потом появились жмурики. Страшные существа, безлицые. Жмуры вместо глаз у них были. Вместо позвоночника – хорда. Вместо челюстей – жвала. Вместо мозга – вместилище. Жмурики сожрали пиратов. Всех, ни косточки не оставили. А потом пришёл Лыжник. Этот был жёстче всех. Ходил с лыжами на плече по Марсу, как старая Смерть с косой, и любого, кого ни встретит, своими лыжами изничтожал вмёртвую. Тогда я молодой был. Много чего не ведал. Сегодня я поумней. – Он тронул свою потную лысину и пальцем начертал на ней, потной, символ восходящего солнца – свастику в варианте Габриэле Д’Аннунцио. – В жизни есть пара вещей, – продолжил он после паузы, – делающих из человека мужчину: любовь и война. Это не я, это кто-то умный сказал. Я эту максиму принимаю, хотя сильно в ней сомневаюсь. Я не люблю любовь, от любви у меня отрыжка. Мужчиной я сделался без любви. Война наводит на меня сон и скуку. Если следовать этой максиме – какой из меня мужчина? Насчёт тебя, Лунин, не знаю, какая у тебя от любви болезнь, но то, что ты не воин, – могу