Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

водителя ближнем, убегали марсианские васильки, одуванчики, крапивные кольца – те нежные растительные создания, которыми славен Марс. Средний – не Северный и не Южный. На Северном живут борщеротые – хищные полуискусственные ублюдцы, жрущие всё подряд, включая рожениц и отшельниц. На Южном, частично цивилизованном, уже не едят отшельниц, население там питается в основном вынесенными на берег трупами, благо в них недостатка нету, – свозят их в огороженные морилища, доводят на солнышке до кондишн и жрут потом всем колхозом, как едоки картофеля у Ван Гога.

– Выпей обеззараживающего. – Мороморо протянул мне баклажку. – Смесь синюхи и варенухи. Всю заразу обезвреживает за два глотка.

Я понюхал из открытого горлышка. Пахло мамонтом, клонированным из бивня. Выпил, булькая. Добавил ещё. В памяти посинело-поварене́ло.

Было си́не летнее небо над Фонтанкой, рекой моей. Воробьи́но было от тополей на Фонтанке, реке моей. Сфинкс, мой сфинкс, лежал как лежал, окуриваемый людьми и моторами, на старом мосту Египетском, охраняя дорогу к Марсу, миру мёртвых, куда мы ушли, уходим, уйдём однажды из вре́менного мира живых. Все. Уйдём. Уходим. Ушли. Сюда. Из мира живых. Навечно.

По Фонтанке плыли мёртвые рыбы. Животами кверху, раздувшимися. Колю́шка, усмехаясь криво, объедала их среброчешуйчатые бока. Надкусывала их сначала, и из рыб выходил пар – тот, что на языке бессмертных издревле называется «алейрон», – недолго висел над плотью и утекал в прозрачное небо, в угодья, из которых был родом.

На спуске возле моста Английского, где на выщербинах гранитных плит уже лежали сердечки листьев, раннее предчувствие осени, вода намыла мыльные отложения – пузырящуюся, шоколадного цвета жижицу, украшенную личинками насекомых – кровососущих и болезнелюбивых.

– Гляди, гляди, – сказал Мороморо из какого-то далёкого далека́, тыча пальцем в Английский мост.

Я посмотрел, куда он показывал.

Мост Английский, пробудившись от сна, загорбатился, как серая кошка, разминающая сонный хребет, середина его надломилась, и заштатный мосток коломенский, как какой-нибудь младший брат долитейного лейтенанта Шмидта, поднял в небо многотонные крылья, пропуская сюда из балтийских вод корабль смерти, чёрный Нагльфар, построенный из ногтей мертвецов.

– Эй, Лунин, ты с нами? – услышал я голос с палубы.

Я посмотрел вокруг, но себя на спуске не обнаружил. Там лежала лишь большая коряга, снизу как бы обугленная, обтёртая, сверху же и немного с боков облепленная придонной мерзостью и похожая на мёртвого андрогина.

– Эй, Лунин, мы ждём! – повторили с чёрного корабля, совершающего последний рейс между Хелем и Рагнарёком. Голос был знакомый и незнакомый.

Пока я перебирал в памяти схожие с услышанным голоса, Нагльфар странно преобразился. Это уже был не Нагльфар, а побитый молью автобус, изукрашенный похабщиной и пошлятиной с серпом по яйцам и Весёлым Роджером, на этот раз отнюдь не весёлым. Из кабины с водительского сиденья из распахнутой настежь дверцы пялилась на меня, сияя, ражая Мороморья рожа.

– Отлыниваешь от битвы победной? Труса из себя строишь? – Мороморо, как никулинский персонаж из комедии Леонида Гайдая (см. в люминаре «Леонид Ивович Гайдай», там же «Юрий Владимирович Никулин»), потянулся бесконечной рукой к лону вод вялотекущей Фонтанки, взял из лона мёртвую рыбину и почесал её острой пастью свою ярко-жёлтую пятку.

Коряга, томившаяся на плитах, подняла старушечью голову, подмигнула не присутствующему здесь мне и бухнулась в фонтанную воду. Ветер дул с противоположного берега, но коряга легко и споро двигалась в реке против ветра в сторону плавучего корабля – жизни человеческой на погибель.

– Давай, Лунин, плыви скорее, а то останешься без полдничного компота.

– Плыву, mamako atomba, плыву уже стилем брасс, – отвечала ему коряга моим почему-то голосом. И моим же голосом вдруг завыла на иззаострованастрежень мотив:

И забылла Изабелла,

сколь страданий претерпелла…

Мороморо, когда она подплыла, подал ей руку, и андрогин-коряга взошла на палубу, будто царица Савская, как бы обугленная под аравийским солнцем, как бы обтёртая, как птица худ-худ, задремавшая на золотом троне и угодившая под мудрую задницу древлееврейского царя Соломона.

* * *

– Мороморо, – в тысячу первый раз спросил я глухоухого павиана, – если я убил кого-то во сне, я – убийца?

– Не отвлекай меня, сыне мой, я читаю богодухновенную книгу, – отмахнулся от меня Мороморо в тысячу первый раз.

– Хрен с ней, с книгой, вопрос серьёзный. Я в корягу превратился во сне. Не в неведому зверушку – в корягу!

– Что-то, Лунин, не люблю я тебя сегодня. Отвлекаешь меня от мудрости, на страницы эти нисшедшей. Кажется мне, ей-богу, не Лунин ты, а Злолунин. Это ты крал у мёртвых саваны.

– Не ответишь, значит? Ну ладно. Спрошу у кого-нибудь поумнее, – подначил я этого хомолегенса.

– В корягу? – клюнув на «кого-нибудь поумнее», отвлёкся он наконец от чтения, загнул угол страницы свежепрочитанной, предварительно послюнявив палец, чтобы легче по бумаге скользилось, и внимательно посмотрел на меня. – А не стал ли ты, хитроногий Лунин, второапостолом Мировой Коряги? Первый у неё уже есть. Не исповедуешь ли ты, нищий Лунин, всеобщее тотальное пошибение, благих возду́хов тва́рное растворение, разжижение газа́хов и андерза́хов? Не с ними ли ты, Лунин, коряжничаешь? Не одной ли кровяной с ними вязкости? Сгущённости, сапожности и савраскости?

– Есть важное свидетельство, Мороморо, – ответил я на его слова. – Видишь в углу корягу? Это она и есть, та, что снилась мне в припадочном сне. Та, что превратилась в убийцу – пока во сне, но что, если сон был вещий?

– Ладно, вещий не вещий, а кого ты во сне убил? Ставлю шиллинг против твоего шестипенсовика, что во сне ты убил меня. Ведь меня, Лунин? Ну сознавайся же!

– Не тебя. Я убил себя.

Мороморо взял в руки книгу и раскрыл её на странице, загнутой в нужном месте.

– Слушай истину, она беспечальна. – И начал читать с листа: – «На массивной скамье из полированного эрепта, под пышными цветами гигантской пималии сидела женщина. Красивой формы, обутая в сандалию нога её нетерпеливо постукивала по усыпанной драгоценными камнями тропинке, которая вилась между величественными деревьями сорапуса через алые газоны королевских садов Туван Дина, джеддака Птарса, в то время как темноволосый краснокожий воин, склонившись над ней, шептал ей пылкие слова признаний…»

На пылких словах признаний Мороморо остановил чтение, чтобы пофилософствовать о прочитанном. Молча пофилософствовав с полминуты, он предал книгу огню, возжжённому в кабине между сиденьями.

– Люблю искусство, – сказал он непринуждённо. – Когда красиво, очень сильно люблю. Эрепт, пималия, красножопый воин… И тропинка в драгоценных камнях… Я однажды употребил слово «блин» в присутствии профессора филологии, так профессор выгнал меня из-за богатого пиршественного стола и прилюдно обозвал хамом… Хотя, впрочем, я хам и есть.