Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

он познавал это древнее царство мёртвых, обычаи его и законы, тем крепче утверждалась в нём мысль, что, только сопротивляясь времени, человек побеждает смерть, сила которой в страхе. Страх смерти, страх неустроенности, страх страшной жизни после кончины. Преодолеть страх – это и есть свобода. Сопротивляться времени, поддерживать своё величие и достоинство, не поддаваться пошлости, оплетающей всё и вся, как плесень оплетает руины побеждённых временем городов. Это был его выбор, Ганца Кюхельгартена-младшего.

И – любовь.

Но единственная его любовь – та, что непреходяща, как божество, – была от него вдали, на Земле, покинутой после смерти. Мыслеписьма – всё, что ему осталось. Он общался, посылал их туда – надеясь, что она их услышит. Земля и Марс несообщающиеся сосуды. Живые не и́мут мёртвых.

* * *

Кюхельгартен приметил уже давно через зоркий глаз гештальт-перископа странное летучее существо явно происхождения не природного. Формой оно напоминало автобус из тех, что в юности ходили по Гейдельбергу, а они, безумные, молодые дурни, начитавшиеся Шопенгауэра и Шпенглера, осаждали этих городских бегемотов и подсаживали молодых фройляйн, чтобы после затащить их в постель. Только внешне этот был не похож на те. Аляпистое, напоказ, раздражающее, «sturm und drang», но видом стократ решительнее, тело этого зачуханного чудовища вызывало желание: а) подорвать его по-партизански со всем живым и неживым содержимым, чтобы не выделывался на общем фоне; б) по-декадентски качать его на руках под пиликанье «Вельвет андеграунд» и осыпать пахучими травами, активно действующими на психику индивидуума.

Субмарина шла малым ходом, лавируя между корягами донными и потопленными военными шлёпами периода Сирено-Нойской войны. Шлёпы ей досаждали мало, зато коряги, вездесущие твари, исповедующие культ Мировой Коряги, норовили сунуться кораблю под днище, чтобы поживиться чем-нибудь этаким, что было плохо привинчено и приверчено. И совались, и винтами бывали кошены.

А этот пузырь летучий, облепленный мухами-блохоедами и изукрашенный свастиками и крестами, плыл себе, плыл куда-то, останавливаясь в иных местах и вываливая своих пассажиров на неприветливое марсианское разноуровенье.

И ещё приметил Ганц Кюхельгартен-младший, что за этим аляпистым голубком, маскирующимся под древний автобус, крадутся некие туманные личности, явно не испытывающие к объекту ни какого-либо гуманного интереса, ни благонамеренности насущной, ни простейшего пиетета, ни просто уважения человеческого.

Ганц Кюхельгартен-младший навёл гештальт-перископ на одного из этих обезналичностей. Подключил к задумчивому гештальту блок-контакт с умницей-люминаром, прибавил мощность на две-три четверти. Ага, Изосимов Клим Петрович. Настоящие фамилия, имя, отчество – Замарайло Петро Изосимович. Страна проживания Аргентина, город Буэнос-Айрес… Год смерти 1990-й… Деятельность во время Второй мировой войны… Дивизия СС «Галичина»… Объявлен в международный розыск…

«Смертию смерть поправ, если попал на Марс? Нет, не поправ, не выйдет!» Ганц Кюхельгартен-младший навёл гештальт-перископ на нелепые передвижения наблюдаемого. Не любил он это гнильё болотное – ни германское, ни итальянское, ни румынское, ни хохляндское, ни марсианское, ни венерианское, ни даже с Туманности Андромеды, ни даже из чёрных дырок, наделанных в космосе пустотелами, когда те делили на микродоли видимую и невидимую Вселенную, но так и не поделили вроде бы. Даже будучи офицером вермахта, держался подальше от этой гнили, насколько обстоятельства позволяли.

Хватило одного выстрела из малой бортовой ривароли, чтобы избавить Марс от Изосимова, перенаправив его посмертное естество на орбиту ледяного Плутона в царство ему подобных.

Потом он направил выстрел на другую непонятную тварь, очень уж старающуюся измылиться, чтобы всеми кривдами и некривдами учинить воздухоплавателям кердык. Но это был не хомо эректус, не дубина прямоходящая стоеросовая, а слуга бога мертва́го, известного на Марсе как Ыбн, создатель миражей ложнопочвенных, наводящих на марсианских жителей томление и жажду самоубиться. Он, слуга разлада и мертвечины, протоящерицей полз по песку, меняя краски, форму и эпидерму, мыслевыплесками вбрасывая в эфир отвлекающую завесу тлена, ренувели́руя, ренифлу́я и зы́ря, когда солнце марсианское не отблёскивает. То он был утопленником-подменышем, который по заданию Абвера бултыхался в мелководье фьорда, отвлекая глаз пограничника от реальной угрозы с тыла, то промыленной стиральной доской, то тельняшкой матроса с Балтики, вывешенной сушиться на батарею.

Люминар промыслил: ага!

Что «ага»? – переспросил Ганц.

Ты не говори, жми.

Ганц подумал, не слишком ли фамильярно, но нажал, ривароль выстрелила, и из того замаскированного протея, о котором было сказано выше, как из бадьи с болотными пузырями, выпал человекопоэт.

Семибратов, подсказал люминар. Год рождения, деятельность и так далее. Год смерти, это само собой. Автор поэтических книжек – «Семью семь», «Семеросе́мье», «Сёма и семёрочка» (для детей). Однажды подпевал Окуджаве – когда выстроились единым рядом на главном бардовском фестивале (а перед ними Окуджава с гитарой) и пели, раскачиваясь и млея, будто плыли в одной лодочке по волнам: «Возьмёмся за руки, друзья… возьмёмся за руки, друзья… чтоб не пропасть поодиночке…» А после разъяли руки, разъехались кто куда, – этот пошёл барыжить, тот продавать бандитам своих вчерашних друзей (тех, с кем он брался за руки), другой повесился, третий спился, пятый сел на иглу, девятый пошёл в писатели, накатал с негритянской помощью сериал «Русский трендит», не прославился, подался в истопники.

Семибратов, от выстрела не умерший, лишь обнаживший своё дохлое тело, разрыдался, как киношный псевдогерой, жестоко истребивший планету и не проливший при этом ни полслезы, но излившийся зато бешеной ниагарой, когда безбашенное уличное отребье отрубило уличной собачонке хвост, пал перед неизвестностью на колени и запел ей следующую элегию:

Я бел, я был, я бул, я бал,

Я бол, я бил, я бюл, я бял…

Но до конца не допел. «Я» осталось, но кончились гласные после согласной «б».

Поэт всё-таки, подумал Ганц Кюхельгартен-младший. Песенник, ну а песня не поэзия ли?

Разве ли? – сказал люминар. – Развели́! Давай нажимай на смерть. Тоже мне, лирик ёжиков.

Кюхельгартен повздыхал-повздыхал, но послушался и нажал на «смерть».

39

«Это как Бог – хозяин бесконечной Вселенной. Нет центра у бесконечности, центр здесь, во мне, в тебе, в соринке в твоём глазу, в бревне в глазу Божием. Бог везде, Бог вездесущ, Бог живёт в облаке света, Бог плавает в ночных облаках, Бог слетает снежными хлопьями на плечи твоей…»

– Любимой, – сказал я вслух.

«Я знал, что она должна быть где-то поблизости; знал, что, куда бы я ни пошёл – на юг, к Соляным пещерам, к Белой Дельте, на север, к Мёртвым холмам, – она всё равно окажется на моём пути, как рваная рана совести, как боль, как память, как смерть…»

– Смерть…

Я падал. Мысли были о смерти. Новую книгу о смерти сочинял я – думал, что сочинял я её.