Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

студёной водой, жар не северный, африканский, они, в чём мать родила, в одних лишь горных ботинках, бегают вокруг озерца, плещутся, остужая тело, свободные от факельных шествий по улицам полночного Нюрнберга, от всех этих сумасшедших митингов в «Шпортпаласте», от безумия малолетних выродков из самосочинённого гитлерюгенда, устроивших «хрустальную ночь»…

«Мне казалось, – писала ты мне тогда, – будто передо мной раскололась кора земли и полушарие, развергшись посередине, выбросило море воды, и она, страшная эта сила, достала до самого́ неба и сотрясла землю. Я была парализована совершенно».

Я тоже парализован был. Тобой, кем же ещё.

Потом ты сбега́ла к лодке, вытаскивала на льдистый берег большой навес от палатки, расстилала его на кромке между берегом и искусственным озерцом, стаскивала с себя горные ботинки дурацкие и – единственно для меня – танцевала на светло-зелёной сцене. Божественно. Сольвейг моя прекрасная. А потом…

Ганц Кюхельгартен-младший вгляделся в тоскливый берег.

Мудрое существо из прошлого, Гелиотропион бессмертный, из глыбы, сросшейся с сушей, сделался сначала белухой, вздрогнул, повёл рецепторами, мягкие стебли ласт ожили и стали сильными, затем он превратился в кита – Белого кита почему-то, – усами пошевелил песок и, выпустив столбик пара, ушёл в песчаную глубину.

«Добрый бог тебе по́мочь», – сказал Ганц Кюхельгартен-младший.

Нос его субмарины был нацелен на зюйд-зюйд-вест.

44

Мороморо посиреневел от ветра. Он им тешился, вылезши по затылок из кабины своего летучего корабля. Потом, сиреневый, откинувши руку, как когда-то юный поэт-лицеист Кукушкин, но только сидя и в балахоне, не в сюртуке, начал, возведя очи к марсианскому небу:

Пусть злочестных в путь поведут приметы

злые: крики сов или сук брюхатых,

пусть на них лиса, что щенилась, мчится

или волчица…

Но смотри: скользит Орион к закату,

пробудитель бурь; хорошо мы знаем,

что сулят нам чёрный залив и в ветре

белое небо…

Каково? – спросил он меня, подмигнув по-свойски. – Ай да я, ай да сукин сын, нет? Слушай дальше, это ещё не всё:

Сон был долгий, странный…

Потом он вырос, влюбился.

Она тоже его любила,

но позже нашла другого…

Этот, первый, не сдался, не самоубился.

«Огого́, – сказал он себе, – огого́-буго́го!» —

«Сколько лет тебе?» —

«Я не помню, наверно – много». —

«А откуда идёшь ты?» —

«С Патмоса». —

«Эко дело!

Не встречал ли Бога?» —

«Какого такого бога?

Не встречал, – ответил, —

ого́го-буго́-буго́го.

Никогда, – добавил, —

да, никогда, но было

дело в Сирии, в белой мечети,

я был поддавши.

и Аллах завлёк меня спьяну

в большие сети,

очень-очень большие,

я в них пребывал, страдавши.

А потом, отстрадавши,

я понял, что дело гибло,

гнило, подло, гневливо,

липко, почти повидло,

как осеннее яблоко

в мёртвых садах Египта…

как застывшее время

на ручных часах Артемиды,

когда стрелки не стрелы,

и бег не бег, и обидно,

что луна, охота,

в пойме речная выдра —

всё заносит песок,

и, как на афишу быдло,

смотрят звёзды на нас слепые,

как сливы спелые,

ты их видишь,

а им, холодным, тебя не видно…»

Он, естественно, не докончил чтение, потому что такие строки докончены быть не могут. Потому что они, как Бог, не имеют конца, предела. Безумный землянин Хлебников понимал это нервными окончаниями, загубленными в борьбе с бесхлебьем, но на то он и был безумный, бесхлебный землянин Хлебников.

Не докончивши, Мороморо сказал беззвучно, одними кончиками своих марсианских губ: «Чорт догадал меня родиться на Марсе с душой и с талантом». Сказал не для меня, для себя. Но я расслышал его слова.

Корабль плыл, непредсказуемый, как жена, спьяну брошенная дураком-мужем ради музы, феминистки и тоже дуры.

Плыл он без руля, без ветрил по вольной воле марсианских ветров, разыгравшихся сегодня, как дети малые.

Тучи на Марсе не просто тучи. Это живые особи, которые пожирают всё, что встречается им по курсу: воздушные гондолы, шары, ковролёты, аэросани, летуги, лётики, жрут перелётных верблюдов, птиц, самоубийц-поэтов, выбрасывающихся из рейсовых дирижаблей, космонавтов в спусковых капсулах, экипажи цеппелинов и самолётов, любых средств, перемещающихся по воздуху и обладающих энергетической ценностью. Мало того что в воздухе – они выхватывают хваткими щупальцами людей с поверхности планеты и из домов: кого сжирают, растворяя в себе, других сбрасывают, непережёванных, вниз, третьих мягко приземляют на землю. Вот такие на Марсе тучи. Шалые.

Тучи шли нам навстречу. Облизывались пупырчатым языком, предвкушали пиршество брюходуха. Мороморо наслаждался поэзией. Из-под полуприкрытых век текли токи рифм и метафор, пиррихии перетекали в хореи, в спондеи – ямбы, анапесты – в амфибрахии.

Только тучи текли проворней.

Конницей Будённого в небе окружили они летучий корабль.

– Сажай, Есенин, – крикнула за спиной Делия (или Белия – кто, не важно), – сожрут сейчас.

– Изыди, дево, – ответил ей Мороморо.

Я прикрыл его стихоточивый рот, настежь распахнул ему веки. Показал на тёмную нечисть, обволакивающую корабль.

– Что ж ты сразу-то… – начал он, но как раз ровно по темечку в автобус вдарила щупальцевидная дуля и нанесла ему повреждение в виде приличной вмятины. Мефистофель, слава богу, не пострадал.

Мороморо не стерпел этого. Он выдвинул перед собой руку. Он сказал державинским крепким слогом:

Глагол времён! металла звон!

Твой страшный глас меня смущает,

Зовёт меня, зовёт твой стон,

Зовёт – и к гробу приближает.

Едва увидел я сей свет,

Уже зубами смерть скрежещет,

Как молнией, косою блещет

И дни мои, как злак, сечет…

На безъёшном слове «сечет» он ударил пятернёй по вертлю́гу, отвечающему за безопасность полёта, и машина, нервно качнувшись, сделала поворот в воздухе, выдохнула из выхлопной трубы, и туча, откашливаясь от едких газов, медленно повлеклась к востоку.

– Пшла вон! – сказал Мороморо и плюнул в ветровое стекло.

Слюновыстрел недотянул донизу, а остался жить на стекле, засахариваясь, заянтариваясь, густея.

– Примажоренный ты сегодня что-то, – сказал кто-то, кажется Гелия.

– Да вот думаю про нашего пассажира. – Мороморо громко взглотнул и, проглотив взгло́тнутую материю, объявил, глядя в пустое небо: – Про Землю думаю, стих сочинил вот.

– Папашка, хватит стихи рожать, роди лучше денег бочку.

– Гелька, едрёшки-вошки, в кои веки папка стихи рожает, а не эту… вашу… ну ты