Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Волшебная флейта Моцарта, великого Моцарта-египтянина, чьё имя хранится в вечности на граните моста Египетского, записанное тайными иероглифами и прочитанное лишь мной и ею, играла в наушниках у меня. Ею – молчу, молчу…

– Папаня, а перед посадкой ты в шино́к, случайно, не заглянул? Или так тебя с мухоморов прёт? – прокудахтала с задней парты Делия. – Ну куда ты сажаешь судно?! Не видишь, что ли, какой угар? Калом козьим этот твой Иоанн топит баньку свою чёртову, что ли? Или какими специями из непрожёванной пищи козлобарана, задержавшейся в евонном желудке?

– Делька, дура, не гегемонь, – отмахнулся от неё Мороморо. – Пахнет, да. Я бы сказал – воняет. Только ж это святая вонь! Ну а вон и Иоанн телепается. С веником эвкалиптовым, без штанов. Бородищей своей, яйцами вороньми крашенной, святую срамоту прикрывает.

– Было б прикрывать что, – пошутила на это Делия. – Небось пиписька с клопа в периметре. Пощекочет, разожжёт и – канды́ба! Самой собой потом удовлетворяться надоть. Я бы лучше в секс-шоп сгоняла, купила себе розовую елдыгу.

Мороморо насуропился, промолчал. Нескоромно было фавну со стажем вступать в спор с необразованной молодёжью. Но и промолчать было в лом – не железный, а в лом словесный.

– Жыр-быр, – начал Мороморо рассказ, предназначенный для всеобщего слушания всей этой дешёвой мокромохнатии, сзадисидящей и теплотелолюбивой очень, – один маенький такой, маенький, пьюгавенький-пьюгавенький, вот такой. – Он показал, какой этот маенький был пьюгавенький, ростом, считай, с ноздрю. – Жыр он быр, этот самый жытель, и прыснился ему однажды сон. Что родился он на Земле-планете, маенький, мокрый такой клубочек в тёплом животе мамаматери. Вы, конечно, знаете, коль не дуры, что такой планеты не существует, но во сне бывают случайности, которых в жизни быть не бывает…

– Это ты про кого, папанин? – оборвала его кто-то из Эннеады. – Про этого? – (Я понял, что про меня.) – Или вон про того, бесштанного? И материн живот тут при чём, который быть не бывает?

– Стыдно перебивать умного, – Мороморо ответил строго. – Сперва выслушай, а после перебивай. Лунин, на чём меня перебили?

– «Что такой планеты не существует, но во сне бывают случайности, которых в жизни быть не бывает…» – бодро отрапортовал я.

– Почему же быть не бывает? Быть бывает! Да ещё как! – Голос принадлежал Делии. – Отяхнём его прах с наших ног, девчонки?

– Стоп! – сказал Мороморо. – Шибкости добавь, драйву. Этой… как её… но-во-сё-лости…

– Волосатости? – переспросила Алия, теребя лужок своих грёз в нежном срезе лона своего мохнатово-мандаринового, крашенного в цвет неземной, волшебный.

– Невесомости? – переспросила Белия. – Я б с Гагариным… Ну, типа… «поехали»… – Она замолчала робко, тоже устремившись в лужок, свой, не Алии, не малахитово-неземной, а цвета и вкуса редьки.

– Телескопости? – вставила почему-то Гелия и зарделась непонятно с какого члена – видимо, представила телескоп, в который рассматривают её вселенную – внутреннюю и отчасти внешнюю, красивую, как она считала.

Делия ничего не переспросила. Что переспрашивать после этих еловых дур? На кой?

– Да пошли вы, – Мороморо сказал и обернулся к Лунину: – Матёр ты, Лунин, матёр! Ох как ты матёр, Лунин. Волосатости тебе, телескопости тебе, ишь, позаиндевел инда весь, замочалел. Хлеба не едал гоького…

Дверь машины сказала на это «чпоньк», распахнулась резво с правой от меня стороны, автобусную тушу качнуло, и я почувствовал, что лечу, лечу – лечу, как ангел, свергнутый с высоких высот, чтобы упасть, покалечив ногу и превратив её в Мефистофелево копыто.

Земля неслась на меня стремительно – снизу вверх. Сверху вниз летело на неё моё тело. Мы должны были встретиться – я и она, земля.

Но не здесь. Земля была там, в нигде, в миллионах километров от Марса.

Часть вторая

38

«Помнишь, Лиза, то место из Книги жизни, которую мы читали вслух – я здесь, ты – в Восточной Африке, на Земле? Напоминаю, если забыла: „Когда птенец в яйце, и послышался голос его, ты посылаешь ему дыхание сквозь скорлупу и даёшь ему жизнь. Ты назначаешь ему срок разбить яйцо, и вот выходит он из яйца, чтобы подать голос в назначенный тобой срок. И он идёт на лапках своих, когда покинет своё яйцо“. Ты потом сняла про это кино с нубийцами и Жаном Кокто. „Песок и солнце“, великий фильм. Эти безмозглые идиоты, эти одариватели нас счастьем, естественно, его запретили. Оно понятно, с их скудоумием. А какая там нубийская Богоматерь, как она проговаривает слова – глаза закрыты, веки дрожат, свет поёт меж приоткрытых губ на библейски-белоснежной эмали! А как проклёвывает скорлупу цыплёнок! А дальше в кадрах как родовые муки превращаются в чистейшее счастье!..»

В этом месте Ганц Кюхельгартен-младший притормозил мыслеписьмо многоточием. Спешить ему было некуда. Это Марс – куда на Марсе спешить?

Его маленькая подводная лодка резала полупрозрачный песок, как режет гладкотелый дельфин сливочное масло морское на расписной амфоре панафинейской.

Ганц Кюхельгартен-младший, достойный отпрыск своего высокоучёного предка Ганца Фридриха Кюхельгартена, славного своими трудами по философии хозяйства и права, сын Ганца Кюхельгартена-старшего, профессора Гейдельбергского университета, химика, биолога, математика, откинулся на спинку сиденья и руки заложил за голову.

На Земле он прожил жизнь романтика, солдата, философа и эстета, умер в возрасте ста трёх лет, дожив в здравом уме и памяти до 1998 года. Оставил миру сочиненья в стихах и прозе, руководство по подготовке пехоты, многотомно-многолетний дневник, труд по типологии круглоротых эпохи среднего мезозоя, книгу «Drogen und Rausch» («Наркотики и опьянение», на марсианский не переводилась), в которой обнародовал личный опыт долгого общения с алкоголем и психотропными веществами, в войну – земную, Первую мировую, – был награждён Железным крестом, рыцарским крестом ордена дома Гогенцоллернов, орденом «Pour le Mérite», высшей военной наградой кайзеровской Германии, в теле имел пробоины в количестве двадцати дырок, это не считая царапин, на которые хороший солдат обращает внимание не больше, чем на мелкий укус клопа в каком-нибудь дешёвом борделе, ходил под зраком гестапо, был ненавидим Геббельсом, но к Ганцу Кюхельгартену-младшему благоволил демагог пошибче главного пропагандиста НДСПА (ну тот, что вступил на политическую карьеру, когда был открыт Плутон и которого кремировали впоследствии, облив тело бензином), уважая младшего Кюхельгартена за доблесть и усердие воинские. Что ещё про Ганца сказать? Почётный житель города Эвмесвиль, если кто такой знает. И в Гелиополе о нём помнят.

Здесь, на Марсе, когда он пришёл сюда, Ганц выбрал жизнь путешественника. Маленькая его субмарина погружалась в песчаные воды Марса, пересекала параллели и меридианы планеты по воле либо прихоти капитана. И чем более