Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

33

Я нашёл «Сагу о Греттире», в люминаре чего только не сыщешь, и прочёл её на древнеисландском. А про ведьму – вот это место (перевод, если что, мой): «Так идёт осень, и остаются три недели до начала зимы. Тогда старуха попросила отвезти её к морю… Сделали, как она просила. И, выйдя к морю, она заковыляла вдоль берега, как будто ей кто показывал дорогу. На пути у неё лежала большая коряга… Она взглянула на неё и попросила перевернуть. Снизу коряга была как бы обуглена и обтёрта. Она велела отколоть щепочку с гладкого места. Потом взяла нож, вырезала на корне руны, окрасила их своей кровью и сказала над ними заклинания. Она обошла корягу, пятясь задом, и нашептала над ней много колдовских слов. После этого она велела столкнуть корягу в море и заговорила её, чтобы плыла она к Скале-Острову, Греттиру на погибель… Ветер дул с моря, но старухина коряга поплыла против ветра и быстрее, чем можно было ждать».

Я читал и видел прочитанное. Ясно видел это чёрное зло, плывущее по гиблой воде. Как, облечённое в прогнившее дерево, оно движется Греттиру на погибель. По Фонтанке, моей реке. Мне изменившей? Меня предавшей?

– Мороморо, – спросил я тихо, – как отличить мёртвое от живого? Почему на Земле живые, а здесь мёртвые, на этой планете? Или это обман, как всё? Вот гляди, я себя ущипнул – мне больно. Я живой, скажи, или мёртвый я?

– Я уже не в силах увещевать тебя в отрицании почтения ко мне, богодухновенные книги читающему. Меня ущипни. – Мороморо подставил тело. – Давай-давай, щипли меня хоть щипцами, хоть пассатижами, хоть ногтями нестрижеными своими. Щиплешь? Щипли, щипли. – Я ущипнул его мягонько за надлобье. Он ойкнул, потом сказал: – Вот видишь, нету никакой боли. А если она и есть, то боль эта метафизическая, идейная. Как у Канта, как у Лейбница, у Ленина как. А вся эта ваша боль – кровь, там, из носу плещет, ногу оттяпали невзначай, зуб ли, там, заболел – мелкие вы в этом смысле особи, земляные вы человечки, нету в вас страху божеского, нету на вас Пол Пота.

Я задумался о его словах. И пока Мороморо не открыл книгу, уже взятую в руки, уже отлистанную по заложенную страницу, предупредил его вопросом животрепещущим:

– Мороморо, а может, наоборот? Там мёртвые, здесь живые?

– Клянусь поясом астероидов и созвездием Волосы Вероники! – воскликнул Мороморо страдательно. Потом утишил своё страдание и голосом великого Левитана пробормотал мне в сострадательном наклонении: – Не было бы «там», Лунин, не было бы и «здесь», Лунин. Земли не было бы и Марса. Солнечной системы не было бы. Звёзды погасли бы. Уроборос пожрал бы хвост свой до самого своего высокобожественного чела, волосьев последних не пожалевши. Пойми, Лунин, духи-души бесплотны и беспилотны. Они мечутся между там и здесь, между царством глупости, то есть твоей Землёй, и царством мудрости, Марсом моим сердешным то есть, но в физическом влиянии на мир материальный им отказано, наложен запрет. Ну разве что сквозняком обдать, дурного воздуха напустить под нос, не более. И ещё, скажу тебе честно, каждый дух, прежде чем быть ему в ад ввергнутым, ежели он, конечно, достоин ада, приводится в состояние vastari, что значит совлечься, отщетиться благ и истин. Это совлечение есть не что иное, как immissio, то есть введение во внутреннее начало человека, иначе в собь, или, наконец, в самый дух его. Ну а уж если ад, то все духи в аду, рассматриваемые при некотором свете небесном, предстают в образе своего зла, потому что каждый из них есть изображение своего зла; ибо в каждом внутреннее и внешнее составляют одно, и внутреннее видимо проявляется во внешнем, то есть в лице, теле, речи и движениях. Ты меня ещё слушаешь или ухи уже увяли твои?

– Увяли ухи уже мои, – честно признался я.

– Ну тогда спи спокойно, а я себе почитаю погромче вслух на долгую на летучую нашу дорожку на остров Патмос, на который мы – и так далее. Там дружок у меня живёт. Ванька, по-ихнему – Иоанн. – И Мороморо занудным голосом, книгу открывши древнюю, замусоленную, в тёртой обложке, забубнил, как дьячок на клиросе: – «Я оглянулся и, увидев, что мои спутники снова остановились побеседовать с мертвецами (с которыми они, очевидно, были хорошо знакомы и дружны), незаметно, таясь от их глаз, подошёл к шатру и стал разглядывать, что делается внутри и кто так мучительно горько стонет. На земле был распростёрт человек с выколотыми глазами; он лежал на левом боку, опираясь на локоть; ложем ему служил лаконский ковёр. Незнакомец был хорошего роста, хотя и не очень плотен, но ширококост и мощен грудью. Подле него сидел какой-то старец, стараясь уговорами и увещаниями облегчить ужасные его муки. Но несчастный как будто не хотел внимать; он то и дело покачивал головой, отстраняя рукой старика. Изо рта у него струёю тёк яд…»

На слове «яд» я облизнулся, естественно.

Мороморо отметил моё облизывание, подмигнув мне слезоточивым глазом. И продолжил про дела мёртвые, предварительно сентенцию выдав:

– Прекрасное чтение, не правда ли? Бесконечно могу такое читать. «Струёю тёк яд». Ну не поэзия ли? Слушай дальше, – сказал мне он, вынув новую книжку из-под своей насиженной задницы, а почитанную бросив в огонь. После этого, послюнив пальцы, отлистал с десяток страниц из новой и зачитал, мне улыбаясь: – «Купят невольника, и купят дорого, и кормят в саду финиками; и откормя его велми тушна, и его погубят и положат в ящик каменной и нальют полно патокою, чтобы и тело все бо поднялося, и до десяти лет не досматривают. И как по десяти летех, и его досматривают, да потому же наливают патокою до десяти лет, и того наливают до сорока лет, доколе и кости в те лета изныю́т в патоке». Слышишь, Лунин? «Кости изныю́т в патоке»! Каково? Ты бы вот, например, хотел бы, чтобы кости твои изныли в патоке? Я хотел бы, очень хотел бы. Только не получится у меня. Не получится никак, я ж бескостный.

Мороморо опустил голову и засунул её между коленями, чтобы слуху своему головному дать короткий и заслуженный отдых.

На общем слухе это не отражалось, он изловчился слушать даже копытами.

34

– Эй, там, на плавсредстве! – раздался голос из ниоткуда.

Мороморо вытащил ухи