Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

взамен страха он получит уверенность… Теперь смерть правит его шагом, как далёкий порог определяет течение реки. На этом одиноком марше, которому уже ничто не может помешать, человек подобен солдату, идущему в бой, чтобы вернуть себе славу». Славу, Лунин. Или бесславие. Рай или ад. Но ты ощущал гниль. Это хорошо, Лунин. Раз ты ощущал гниль, ты ещё перспективный кадр.

Пошевелив мозгами, я не стал оспаривать Мороморо с его заимствованной сентенцией, зато тут же предложил способ противоборства вони:

– А может, её заткнуть, перекрыть гуманному духу выход, чтобы не портил своим мерзовонием атмосферу?

Мороморо посмотрел на меня, как на яйцо протухшее, и сказал, не пряча в усы ехидства (усы – образ, нет у Мороморо усов):

– Одну заткнёшь, две заткнёшь, три заткнёшь, четыре заткнёшь…

– Пять заткнёшь, – остановил я его, поняв, что чисел натуральных, простых в природе целая бесконечность, и если Мороморо не остановишь, то эта дурная бесконечность продлится очень далеко – в вечность.

– А их сотни, их тысячи этих дырок. – Мороморо опустил взгляд. – Там же галереи, ходы, мир, подмарсье, андеграунд по-ихнему. Даже карт подземелий нету. Впрочем, у меня есть… – Он погладил по скукожившейся хламиде, и та в ответ раскукожилась, баловница. – И потом, Лунин, подумай трезво. Ну заткнёшь ты все эти дырки. А чем будет дышать планета? В лучшем случае задохнётся Марс. В худшем – взорвётся, как Пан-Брюхан из романа Сергея Лукьяненко «Солнце село». Смертороду выход же нужен! Нет, пусть дырки ещё послужат. Адом пахнет – мёртвым это как нашатырь. Он, мёртвый, его нюхнул и снова скачет, как антилопа-конь.

Я возражать не стал. Ещё чего – возражать этому криворечивому Диогену!

29

Мороморо слушал «Вести с Альдебарана». Сахар подорожал. Соль. Мыло, крупа, свечи.

– Чем чай им теперь сластить? Огурцы солить чем? – посочувствовал он несчастным, помешивая чай с эвкалиптом засахаренным пупырчатым огурцом. – Лунин, – сказал он мне. – Земля Землёй, про Землю я помню, а поплыли-ка мы, мой друг, на Киклады. Там сковороды кикладские нонче дёшевы. Накупим сковородок кикладских, всю жизнь будем ими пользоваться. А уж оттуда до Плато-Сити лёту рукой подать, тысяча миль, если не считать остановок. Но мы задерживаться сильно не будем. Товарищ Троцкий учил чему? Молниеносность и техническая сноровка – вот нужнейшие и важнейшие составляющие нашей общемарсианской победы. Слава Льву Давыдычу Троцкому! Оке Городовикову слава! Слава Ленину, а товарищу Пузырькову отдельная слава лично!

– Пузырьков – это кто таков? – спросил я, открыв пространству свою непроходимую неосведомлённость.

– Эх, Лунин, Лунин. Что ж ты это, Лунин наш Лунин, такой-растакой не́учище? Сдать бы тебя, Лунин, в ликбез под бдительное око Макаренки, а не позорить палубу корабля дремучим твоим невежеством. Пузырькова он, видите ли, не знает! Пузырьков – это наше мерило праведное. Он – человекорак. Тем прославился, что на саммите великой десятки отполз вовремя к востоку хвостом и надавил левой клешнёю представителю Юпитерианского блендомыслия на его главный решениеполагающий орга́нопридаток. Тому, видите ли, безубыточность соплезубую подавай. Вот и получил за неё, за эту мнимую безубыточность. А мы выбили поправку в законе. На Деймосе теперь растут кактусы. Представляешь? Кактусы! На Деймосе! Это же офигеть что!

Я, понятно, представлял это, но на кактусы на Деймосе мне было также равнодушно плевать, как на фикусы на тёщином подоконнике. Надеюсь, вы меня понимаете.

30

Потом свалился нам на голову марсианин.

Буквально свалился. С неба упал, дурак. С пролетающего над нами корыта. Сбросили, видно, придурка, чтобы палубу не захламлял ихнюю.

Мороморо его спросил: голодный, мол?

– Тюльку заготовляем во благовремение, – ответил тот. – Сморчок всю её поел. Вы-то кто вообще будете? К вам я с неба зачем упавши?

Странный сей марсианин был брадат, порхат, как патриархат, ну и конечно пьян.

– Не еврей ли? – поинтересовалась Белия, главная в стае антисемитка.

– Сейчас выясним, – ответила Алия, антисемитка рангом помельче. – Ну-ка доставай свой двучлен, проверка на предмет обрезания.

– Не упели меня обрезать, – сказал марсианин-немарсианин. – А достать – почему не достать? Чтобы вам, девоньки, хоть какое удовольствие было в этой серой и беспросветной жизни. Вот он. – И он достал.

– Прячь, прячь поскорей, – заголосила обалдевшая Эннеада, созерцая сине-малиновое устройство с лоснящейся на солнце головкой, как у петушка-гребешка.

– Погоди, – сказала вдруг Делия, – что-то на нём написано. Каракулями какими-то. Слышь, дедок бородатый, ну-ка переведи-ка нам это твоё кривописание на марсианский.

Дедок покочевряжился, перевёл. Получилось так: «Что вошло, то вышло, едрить его в дышло».

Мо-Мо усмехнулся:

– Как говорят братья мои меньши́е американцы: «Топи всех их в болоте!»

И мы выкинули этого чуду-юду вниз, на болотно-белый песок, на съедение марсианской трухилье. Хотя было предложение побогаче: в обрешётку его загнать, обрешётить, как говорится в физике, и выставлять напоказ за деньги.

31

Тем временем наша кондомо-гондола, или гандоно-комдола, как вовремя пошутила Делия, притыркивалась к очередной Ново-Зембле.

– Нет-нет, – верещал Мороморо нервно, – сюда не надо. – И нажимал на все кнопки, выступы и вы́пупыри на пульте.

Но летучий корабль, непослушный своему капитану, пёр упорно туда, куда было капитану не надо.

И наконец припёр.

Мы увидели землю. Жидкую, как яма с опарышами.

Первая сблеванула Алия. Потом Белия. За ней Велия. И так далее, в алфавитном порядке.

Когда девочки отблевались, Мороморо, понюхав воздух, свежести отнюдь не фиалковой, сказал летучему кораблю:

– Ну ты и мудило, брат! Говорил же тебе, не надо. Зачем ты пришёл сюда?

– Мудило-то я, мудило, – ответил капитану корабль, – но в этой выгребной яме погибли мои родители. Я обязан был почтить память их.

– Согласен. – Мороморо кивнул. – Могилы предков – это святое. Ладно, пятьюшествуем дальше.

32

– Помнится, было дело, – степенно рассказывал Мороморо, выруливая летучий корабль в сторону каких-то развалин, куда мы собирались пристать, – в Плато-Сити с одним правильным чувачком поменялись мы в кабаке майками. У меня стала «Бей жидов!», а у парня, с которым мы поменялись, на груди было «СССР forever!». Поменялись и поменялись – в жизни чего не сделаешь. А потом пошёл человек в сортир в моей поменянной майке, и там ему колупалом в печень. Парень оборачивается, бледнеет, практически уже полумёртвый, а тот, что колупало ему всандалил, смотрит удивлённо и говорит: «Прости, братан, перепутал». То есть хотели меня, а вышло, что не меня. Это в тему: «На Марсе мёртвых не убивают». Убивают мёртвых, да ещё как! По сто раз на дню убивают. Правда, оживают оне́. Увы, оживают, сволочи. Я бы Марс переделал, к чертям зелёным. Чтобы не оживали жмурики. Страх бы чтобы во человецех был – а то совсем разлиберальничались, уроды!

В зеркальце снаружи кабины, левом, от