Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– На Марсе – вечность, здесь время остановилось, тебе ли сие не ведомо?

– А запах на этой горе-расщелине почему стоит такой мерзкий?

– Запах? Думал, ты догадаешься. Запах – это от ног. – Мороморо сунул мне под нос пятку. – Ладно, я пошутил. У меня вонять нечему, всё уже давно отвоняло. Видишь жерло в горе? Оттуда и вонь.

– Что там? – поинтересовался я.

– Там пещера.

– Что в ней?

– Не был, не знаю. Сходи узнай.

– Тоже шутка?

– Почему шутка? – Он поднялся, стряхнул пыль с балахона. – Идём вместе, коли один стесняешься.

Мы подошли к горе. В узком чёрном жерле́, открывшемся у её подножия, не светилось ни гнилушки, ни светляка, темно было, как в чреве китовом. Вонь текла оттуда струёю, поганя густо атмосферу окрест. Запах был сладковатый, душный – то ли трупный, то ли набздел кто-то горохом, на любителя запах был.

– Что теперь? – спросил я у Мороморо.

– Ничего теперь. Нанюхался? Идём на корабль.

– Нет, ну как же! Интересно же, отчего запах.

– Так спроси, раз интересно.

– У кого?

– Не у меня же! У жерла и спроси.

– Хорошо, – сказал я, пожав плечами. – Эй, жерло! Есть в тебе кто живой?

– Кому здесь быти? – ответило жерло вяло. – Нет никого ни здеся, ни тута, ни тама тоже.

Мороморо мне подмигнул.

– Жерло, – взял он разговор в свои руки, – у тебя что́ спросили? Живой в тебе кто-то есть? Не всех ещё в желудок переточило?

– Ась? – прикинулось жерло дурачком.

– Фигась! – Мороморо махнул рукой. – Бесполезно. От этих ничего не добьёшься. Идём отсюдова. – Это он уже не жерлу, а мне. – Лунин, правда, пора лететь. Надоело нюхать эту блевотину.

Пока мы шли к летучему кораблю, Мороморо, пиная ногами кактусы, вёл со мной философический разговор. Вернее, говорил он, я лишь изредка вставлял слово-словцо.

– Великий змей Уроборос, которому я покорно служу и которого, – он мне (в который раз) подмигнул, – ненавижу и терпеть не могу, как всякий добрый слуга ненавидит и не может терпеть своего придурковатого господина… о, прости мне, великий мой господин змий… змей, змеюка, гадёныш, пиявка, пиявыш, змейка, Каа, червяк земляной, червёныш, червила, глист, глистёныш, глистёночек… короче, ты меня понял, гадина? Так вот, любимый мой господин, я для тебя готов землю обратить в небо, а потом, уже обратив, опрокинуть её обратно, в землю, то есть на землю, в навоз червивый. Чтобы не выпячивалась, не вочеловечивалась, чтобы червячки её ели вкусненькие. Потому что… – Мороморо облизнулся языковато и щёку свою пузато изнутри языком выпятил, как прожорливая рыба карась. – А что потому что, Лунин? А то потому что, Лунин, что не только хлеб, вода, соломенная подстилка и старый плащ учат благоразумию и терпению, но и крепкая пастушеская рука. Уроборос пастух мой, Лунин. Как его ни хули, он отличный волопас, Лунин. Пастырь добрый для примерных волов своих…

– Слушай, хорош уже, – остановил я его мутное словоблудие, – скажи мне лучше, в чём отличие вони, которая от тебя идёт, от вони, что изрыгает та зловонная трещина, куда ты примарсианил любовь свою гробовую.

– О! – Мороморо посмотрел на меня, как, наверное, смотрел Микеланджело на нерукотворный кусок породы, в котором будущая сила Давидова была обязана обрасти плотью. – Слушай меня внимательно. – Мороморо переместил брови на позицию убиения ближнего. – Местность мира духов является как бы долиной между гор и утёсов с волнистой поверхностью. Двери или входы в небесные общества видимы только для приготовленных к небесам, прочие же отыскать их не могут. К обществам этим один только общий вход, от которого идёт одна дорога, которая, подымаясь, разделяется на множество других. Двери и входы в ад также видимы тем только, кому суждено войти в них. Тогда входы эти растворяются, являя мрачные, как бы сажей покрытые пещеры, направленные косвенно вниз, в глубину, где опять много особых проходов. Из пещер или провалов этих подымаются мрачные и вонючие испарения, от которых бегут все добрые духи как от невыносимо противных, тогда как злые духи их ищут и ими наслаждаются. Кто в здешнем мире наслаждался своим злом, тот после смерти наслаждается зловонием, соответствующим этому злу. В этом отношении злых духов сравнить можно с плотоядными птицами и зверьми: с вороном, волками, свиньями, которые, почуяв запах падали и помёта, слетаются и сбегаются отовсюду…

Мороморо помолчал с полсекунды, видимо желая понять, понял я что-нибудь или нет, но по унылости на моём лице выяснив, что я ничего не понял, перешёл на язык заумный, очищенный от житейской грязи:

– Дай бумагу от мух! Бумагу от мух мне дай! Помираю без бумаги от мух! Без бумаги от мух помираю!.. Слушай, ведь ритм прослеживается. Чисто «Роллинг стоунз», однако. «Сатисфэкшн… Ай кент гет ноу». «Помираю» – «ближе к раю», «Ближе к раю» – «помираю»… Нет, «умираю», так возвышенней, благозвучней… На Марсе и «помираю» – зачем? На Марсе и так все мёртвые. А тут «умираю», не «помираю». Лунин, скажи, как хуже? Так или так?

– Так, – ответил я и зевнул.

– Вот и я говорю, что так. Эй, девяточка, где бандура моя? Где моя божественная бандура? На лырический настроена лад?

Эннеада скучно зевнула.

– Достал уже со своей бренчалкой, – ответила папочке Эннеада, но перебросила ему инструмент.

– Лунин, слушай меня внимательно, – сказал задумчиво Мороморо, бия пальцем правокрылой руки по басовой струне инструмента, бесовой. – Музыка наше всё. Ваше тоже. Или не ваше? Что есть чувство? – взбычил он кудлатые брови и посмотрел на меня с угрозой. – Ты, я, они чувства превращаем в чувствилища. Это не я сказал, это друг мой и учитель Алехандро ибн Исихацкий сказал, воин блеска во философии. Такого знаешь?

Я знал Алехандро. С ним вместе в компании с Паоло Круssanoff, Сержем Hossof и Tatiana Moskvina мы пили на бельведере у Nall Podolski напиток «vodka», запивая его нектаром из свежевыжатого солёного огурца. Было это давно, ещё на Земле, при жизни – моей и нашей. Алехандро был краснонос, юн, высоколоб и возвышен. Единственное грубое слово, которое я от него услышал, было слово «билять», намеренно употреблённое Алехандро, когда он живо цитировал образцы верхнелиговских плоскостопных ямбов. Любил он, как и мы все, логос, эрос, ви́нос, марсианос, апрелес, августос, сентябрус, лёгких жужелиц в созвездии асфоделей (это я уже от себя), с подлинника переводил Хайдеггера, и вот что у него получалось: «То, что логика делает своей темой в качестве категорического суждения, к примеру, „молот тяжёл“ – это-то она уже до всякого анализа поняла „логически“. Незаметно, но „смысл“ предложению уже предпослан: вещь (молот) обладает свойством тяжести. В озабоченно-деятельной осмотрительности