Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

расцвёл в улыбке. – Юность, юность! Её уже не вернёшь. Глянь налево, видишь холмы в пустыне? Нет, не те, которые постоянные. Перемещающиеся холмы видишь? Крест видишь на скале-треуголке? Там, за ним, разводил я олгой-хорхоев. Ой, доходное было дело. Один хорхой – год на него живу. Марсианский олгой-хорхой не такой, как ваши, земные. Мой хорхой буравит недра до магмы, окунается в неё, обгорает, обрастает бронёй покрепче, чем у боевого звёздного корабля. Ничего его не берёт. Никакая юпитерианская тля. Никакой нептунианский валуй. Ни новоандромедянский хвощ.

– Жрать хотим, – заныла за спиной Эннеада. – Давай сажай уже, папик, свой драндулет вниз. Ужинать больно хочется. Примарсианивайся.

15

Место, куда мы сели, трудно было назвать туристским. Щетина торчала из мелких трещин в корке обугленного песчаника. На развалинах цирка, или древнего стадиона, или, может быть, скотобойни, где когда-то забивали доисторических коровомедведей, настолько всё превратилось в тлен, что хрен (простите за случайную рифму) было чего разобрать, не выпивши.

Поэтому надавили кактусов, в мутную, болотного цвета жижу Мороморо пустил бродило, и уже минут через десять капитан летучего корабля пробовал на вкус и на цвет пузырящуюся в лохани жидкость.

– Градусов девяносто будет, это если по Менделееву, – задумчиво определил Мороморо, облизывая ложку для виночерпания. – По Фаренгейту будет поболе.

– По Фаренгейту это температура, папочка, – осадила его Делия, дочь.

– Цыц, мелкая, не мычать! Чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган, дура. Папка знает, что говорит. Начитались там всякой физики, либералы единодолбаные. Ничего святого в вас не осталось. Давайте лучше ужин готовьте, нам с вами ещё лететь и лететь. Ну и этот на нашу голову, шуруп в механизме мира. Черчилля на него нема́… – Мороморо показал на меня.

Эннеада распределила силы. Часть девчонок нарубила щетины, развела из неё огонь, другие набили сусликов, ободрали их и бросили в чан – с внутренностями, чтобы наваристее. Марсианский суслик питается песчаными вшами, вши питаются марсианской тлёй, тля питается не знаю уж чем, да и если б знал, всё равно бы не притронулся к чану. Короче, пил я кактусовку, не заедая.

Но всё равно стошнило.

– Лучше? – спросила Белия. – Тьфу, как от него разит! Как от папаши, когда он трезвый. На, выпей. – Она поднесла мне к губам что-то маслянистое в чашке. Я выпил и протрезвел мгновенно.

И плоть у меня взыграла.

16

– Если у нас будет дочь, как мы её назовём? – спросила Белия, теребя мой успокоенный уд. – И́лией?

«На Марсе-то? В царстве мёртвых? Какая, прости господи, дочь?!»

Я Белии не ответил.

– До меня у тебя кто-нибудь был? – продолжала она допрос. – Если да, я её разорву на части. А тебе расплавленный сургуч в ухо волью – ухо-то и отвалится.

«Я, не мы», – отметил я про себя.

Было о чём задуматься. Получается, всё серьёзно. И про дочь. Только почему И́лия? Ах да. Последняя же у них Зелия. Значит, следующая на «И» – Илия. Но тогда уже не Эннеада, а… как?

– Что ты, солнце, не было никого, ты первая, – ответил я солнцеликой девственнице, мысленно прокрутив в голове свой донжуанский список, состоящий из сорока девяти особ, это не считая гермафродита.

– Я тебя полюбила сразу, только увидела. Никому тебя не отдам. – Она прикусила зубками ту часть моей крайней плоти, которая заведовала желанием.

Мы опять провалились в омут.

17

– Что, родственничек, с тебя приданое? – Мороморо крутил рулём, и корабль, податливый, словно флюгер, был послушен его капитанской воле. – Растил дочку, берёг её, пылинки с неё сдувал, а тут является некто Лунин, хвост пистолетом, и всё, птичка моя – фюить, и улетела. – Он резко надавил на педаль, «Любовь до гроба» нырнула вниз, и Эннеада во все девять девичьих глоток завизжала, как резаная свинья.

– Потише там, – сказал Мороморо. – Поскособачивались, сестрёнки? Ну так уерепеньтесь! Корабль сажается на вынужденную посадку. Надобно от балласта опорожниться.

Опорожняться мы сошли все, но опорожнялись раздельно. Как положено: девочки, мальчики – те налево, эти направо.

Пока опорожнялись, Мороморо сказал:

– Я – марксист. Веришь?

– Судя по виду, верю – да, ты марксист. Если в профиль, то чисто Троцкий. Если в фас, то чисто Мао Цзэдун. Город скоро будем палить? Какой, кстати? Ты вроде бы обещал.

– Будем, будем, раз обещал. Память у тебя хорошая, Лунин. Как у Лунина, вождя декабристов. Друг Марса, Вакха и Венеры – не ты ли? Не про тебя ли писал Кукушкин? Не о тебе ли? Подтереться, Лунин, нет ли у тебя чем? Не камнями же подтираться, Лунин, как монгольские пустынные долгожители?

Я ему дал бумажку, кусок страницы из моего дневника, где было написано сикось-наискось: «Чаю воскресения мёртвых и жизни будущаго века. Или не чаю?»

За ближайшей дюной Эннеада также справляла нужду телесную.

Громко. Звучно. Словно салют.

Смеялась Делия, другие восемь смеялись тоже. Я, услышав в смехе имя своё, подумал: я-то при чём?

– Эй, девоньки, вы там как? Опростались? Скоро уже? – робенько спросил Мороморо. – Лететь надо, а вы всё ссите да срыте.

– Ёлия ещё се́рет, – ответила деликатно Делия. – Финиками вчера ужра́лась. Одного дорогущего пипифаксу километр наотматывала, гадюка.

– А-а-а, – сказал Мороморо, – ладно.

И ничего не добавил боле.

– Смотри, папаша, какого снеговика мы из Белькиной какавы слепили, – похвастались опорожнившиеся девицы, когда вышли наконец-таки из-за дюны девятером, это включая Ёлию. Делия предъявила слепленный шедевр Мороморо. – Никого не напоминает, папик?

– Лунин, это ж вылитый ты. – Мороморо присвистнул аж, беря в руки творение своих неединоутробных деток и разглядывая его с видом ценителя. – Всё твоё – взгляд, наклон головы, манеры, выставленное вперёд колено. Схвачен характер, Лунин, ей-богу, схвачен. Молодцы, дочечки, чувствуется моя школа. Запах вот подкачал только, не те оттенки.

– Это мы, папаня, поправим. У нас быстро кто хочешь запахнет правильно, а этот уж и подавно.

Теперь я понял причину смеха, который меня удивил недавно.

18

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Соацера, – важно объявил Мороморо, надавив на дверной запор. Гармошка дверей пропела реквием великого Верди и закончила его дряблой кодой.

Утро на Марсе влажное. Влажное и томное, как любовь. Я памятью почувствовал её губы. На затылке. Её дыхание. Эннеада ответила долгим стоном. Восемь и девятая, Делия, были одним началом. А я был одним концом. Если любят – одной любовью. Если убивают – все вместе. Это страшно, и это не отменить. На Земле, я знаю, что по-иному. Но здесь – Марс, Земля далеко.

«Любовь до гроба», ведомая Мороморо, плыла, как уточка, по Яузе по реке, если есть ещё такая река в природе.

– Хорош бездельничать! – сказал Мороморо