Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Делия тут же продегустировала чужой любовный напиток, сплюнула и сказала желчно:

– Молчать, цыпы! А ты, – тыкнула она фаллом в Белию, – заткни свою бульбу тряпочкой, чтобы в мою сторону не смердела. Уроборос, он кто? Червяк?! Глист? Ребрист, серебрист, икрист?

– Он змеюга такая древняя, – ответил ей кто-то из Эннеады.

Это заспинное словотворчество, видимо, раззадорило Мороморо. Он выпустил руль из рук, и летучий корабль потёк, как по луже спичечный коробок, несомый весёлым ветром под бессмертную мелодию Дунаевского.

– Марс, – наморщившись, сказал Мороморо, – не только страна придурков, выживших из ума идиотов, пирамид и казней етических. Марсианцы первые из народов космоса отошли от кустарного способа высиживания цыплят наседкой и изобрели инкубатор. Слушайте меня и внимайте. – Он заныл, меняя октавы, на древнем марсианском наречии: – Во Марсе же по деревням сделаны земляны полаты, а в них поделаны печи, во всякой полате по двенадцать печей. А на всякой печи поделаны ящики, и в те ящики на всякую печь сыплют по шесть тысяч яиц; а просыпают толчёным и сеянным конёвьим калом, а печи нагревают тем же конёвьим калом, и огнь бывает безпрестанно, не само бы жарко, а тёпло бы, и дым бы был беспрестанно. И оттого рожаются цыплята без матери, и в двенадцать день учнут цыплята сами проклёвыватца и вываливатца из скорлуп, и как цыплята мало пооправятца, и их по дворам и по деревням развозят и продают по четыре деньги цыплёнка… Делия! – прервал Мороморо свою сладкоязыкую глассолалию. – Ты почём о прошлую зиму в Лунопроксусе цыплят продавала? По десять денёг за пару? А учнули ли они проклёвыватца перед тем? А вываливатца из скорлуп учнули?

– Отшибись, пока ласты не оттоптали, – ответила ему Делия. – А то «проклёвыватца», «вываливатца»! Задолбал уже, отшибись, папанин.

– Ладно, Делия-Фиделия Кастровна, свобода на баррикадах Франции. Сказала «отшибись» – отшибюсь. Я, что ли, слепоглухонемой? Я не понял, что ли, тебя? Что ль, дурнее я паровоза? Не дурнее я паровоза! Грядущая остановка в заднице.

И Мороморо направил утлую свою посудёнышку в странную расщелину между гор, напоминающую хохотливые ягодицы.

23

Эннеада там, понятно, рассорилась, и похоже, окончательно и навеки. Они драли друг у друга волосья и выбивали друг другу зубья. В метафорическом, естественно, смысле. Ни зубьев на самом деле не выбивали, ни волосьев не вырывали на самом деле. Могли бы, конечно, жёстче. Как в земной республике Сомали. Где если бреют, то вместе с кожей. И, извиняюсь, насмерть. Это чтоб человек задумался, чтобы не зазнавался. А то, мол, вот я какой хороший, и рёбер-то у меня четырнадцать с обеих сторон скелета, и крокодила я целовал в губы, и член у меня три вершка в диаметре. А копни его сапёрной лопаткой, и окажется, что у того сомалийца и папа пьяница, и мама макака. И хвост у него свинячий, не как у нас, у людей. Вот такие не богоугодные обстоятельства.

В расщелине и так-то пованивало, будто где-то среди камнеломок и куцых кактусов разлагались черева́ и синю́ги, а тут ещё этот гвалт, который устроила Эннеада – похоже, на почве ревности.

Мороморо прилёг в тенёчке, левым ухом ловя лениво их унылую девятеричную брань, ноздрёю же, тоже левой, примеривал грубый запах, наполнявший место посадки, к своему тонкому обонянию.

– Агдус звать эту гору треснутую. Место дохлое, отсюда и вонь. – Мороморо вынес ногу из тени и пнул пяткой в вонючий воздух. – Здесь когда-то боги играли в камешки, и родилась от этой игры их Великая, то есть богов, Мать. Спала она однажды на солнышке на вершине Агдус-горы, и Юпитер, похотливейший из богов, решил её, сонную, обрюхатить. Вынул уже свой причиндал, а Мамочка во сне увернулась, и он вылил своё семя на камни. Пришло время, и скала родила. Да такого родила выродка, каких лучше бы топить при рождении, как топили в Эрмитаже котят. Всё он рушил, всё он изничтожал, подминал под себя всё, что шевелится, живое, полуживое и неживое, ни возраста не разбирая, ни пола. Богам это надоело скоро, и они придумали хитрый план, чтобы усмирить его норов. В источник, из которого пил злодей, подлили они зелено́ вино, тот уснул, боги набросили ему на причинный орган крепкую волосяную петлю, другой же конец вервия привязали негодяю к ступне. Проснувшись, он резко вскакивает и, естественно, себя оскопляет, как и было задумано у богов…

В этом месте рассказа Мороморо залился смехом. Я посмотрел туда, куда сместилась его голая пятка. Картинка, которую я увидел, была вполне достойна кисти художника-коневеда, такого как Фёдор Конюхов. Делия оседлала Гелию и скакала на ней верхом меж кактусов и прочих произрастаний, пришпоривая сестру подошвами и пришлёпывая её ладошкой по голой заднице. Гелия визжала не по-кобыльи, пыталась Делию укусить и сбросить с себя на землю. Но Делия была хорошей наездницей.

– Давай, давай! Вражда правит миром! – помахал Мороморо в воздухе сложенной в кулак пятернёй, отсмеялся почти что сухо и продолжил свою божественную комедию. – Оторванное таким способом естество по обычаю предали земле, и на месте, где его закопали, выросло древо гранатовое. Дочь местного царька, Нана, сорвала созревший плод, съела и забеременела – а как не забеременеть, съевши? Часть истории пропускаю, не интересно – ну, рождается у неё отрок-красавец, растёт, то-сё, детский сад, школа, первый поцелуй, первый фингал под глазом, первая пахитоска с фильтром в дворцовом сортире… Но вот потом… Короче, оскоплённый ублюдок совращает Наниного сынка, желая сделать из красавца мерзавца. Ещё один царёк, тоже местный, желая спасти юношу от позора, уводит его в свой город, чтобы женить его на собственной дочери. Наш скопец хитростью проникает в город и наводит на пирующих на свадьбе гостей приступ бешенства, отягощённый членовредительством. Гости массово себя оскопляют, невеста отсекает у себя груди, кровища хлещет, жених неистовствует, дудит на флейте какую-то додекафонию в духе Шёнберга, а надудевшись вволю, оскопляет и себя самого за компанию с остальными. После чего умирает из-за потери крови. Великая Мать богов, она тоже была на свадьбе, подняла его отсечённый уд и вместе с телом тайно перенесла сюда, на гору, здесь и похоронила. Где-то там, – показал Мороморо пяткой, примерно на норд-норд-ост, – над его останками должна быть фиалковая поляна. Мужеложец-скопец, не насытивший свою богопротивную похоть, просит прелюбодея Юпитера оживить своего возлюбленного – если не всего, то хотя бы то, что отсечено. Пёс с тобой, говорит Юпитер, чтоб скорей от него отделаться, и оживляет отсечённый отросток тела. Вот скопец и ходит по сю пору сюда, страсти своей потворствуя.

– По