Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

таких высказываний: „ближайшим образом“, „в первую очередь“, „вовсе нет“. Но, конечно, у неё есть свои специфические способы истолкования, которые, если сообразовываться с приведённым теоретическим суждением, могут гласить: „молот слишком тяжёлый“, или же, что ещё вероятнее, – „Слишком тяжёлый! Давай другой!“». Неплохо, мне кажется, хотя я перевожу лучше.

– Не знаю, – чтобы не погружаться в бездны, ответил я. Ну их, эти бездны вонючие, с последней я общался совсем недавно.

– Слушай, – сообщил Мороморо, водя по главной струне мизинцем. Звук был сизый, минерально-минорный – да и мизинец был у него негуст, цвета жёлтого пламени был у него мизинец, репы цвета, которую дедка с бабкой тянули всей кодлой своей кулацкой из грядки на Новгородчине. – Я тебе поведаю вот о чём.

– Уж поведай, – чтобы потянуть время, ответил я.

– Я великий пятьюшественник, ты же знаешь. Исходил я, как командир, много царств, земель и республик вольных. Исходил я, как бомбардир, земли пегих, мохноногих, пупырчатых. Исходил я, как бригадир, все прилавчатые рынки и огороды. Но свободы не находил, хоть и был я, бригадир-командир, друг народа, гения и свободы. О продайте мне заточку для вил! Чтоб уехал я на речку, на Нил! О продайте мне заточку, уроды!

Мороморо посмотрел на меня – вполне смущённо, вполне застенчиво:

– Сейчас я пёрну, уши заткни.

Я тем заткнул, что в руки попалось. Чайником с длинным хоботом. Другое ухо закрыл я варежкой. Ну а в нос затолкал верёвку, чтобы нюхалось не Мороморо, а ею. Может, помогло, может – нет.

Пёрнув, Мороморо сказал:

– Мой белиссимо великий философ Алехандро ибн Исихацкий удружил меня, то есть мне следующей блестящею максимой. Для того, сказал он в оживлённой вином беседе, чтобы целое не распалось натрое и дух не улетучивался напрасно, правительство должно время от времени потрясать общество с помощью войн, нарушать этим и расстраивать наладившийся порядок и право независимости, индивидам же, которые отрываются от целого и неуклонно стремятся к неприкосновенности гарантированного бытия и личной безопасности, надо дать почувствовать их господина – смерть.

– А что бы сказал твой белиссимо по поводу вонючей горы? Ты на мой вопрос не ответил: откуда вонь? То есть ответил, но как-то криво. Про каких-то волков, свиней. Иносказания, метафоры, то да это. Нельзя ль конкретней?

– Я тебе спою, – сказал он. – А перед этим мелодическим актом я скажу тебе сухой вольтерьянской прозой. – Мороморо посмотрел на меня, но скорее не на, а за, туда, где ангелы одесны́й с ошу́им стоят на стрёме за моими плечьми. – Дух Воинственности и душок гуманизма, надеюсь, понимаешь, о чём я? Великий змей Уроборос, пасть его пышет Духом Воинственности. Хвост же его, подхвостье его, гузно исторгает вонь гуманизма – так, с маленькой буквы, не стоит он больших букв, недостоин их. Человек же он, по-вашему, о-го-го! Титан! Всех богов потопчет, повыморит. А человечишко букашкоподобен, мухо-, глистоподобен, мелок. Но думает при этом: он – Бог. Для Уробороса, который Вселенная, это как геморрой, как зуд у бедняги, страдающего чесоткой. Он поэтому и грызёт свой хвост, заглатывает, отплёвывается, чавкает, чтобы этот гнилой душок не заражал космическое пространство, звёзды чтоб не гасил угаром, не нервировал галактики этой вонью. А что хвост? Отрастёт снова. Ящерки ж по хвосту не плачут. На то и хвост он, чтобы его терять. Ах да, ты про дырку! Ту, к которой принюхивался недавно. Она и есть гуманистический дух, воняющий блевотиной и отравой. Всё, хватит, наотвечался, теперь концерт.

Мороморо снова тронул бандуру и на ней, настроенной вкривь и вкось, спел в чувствительном рок-н-ролльном ритме, как когда-то в земные годы благолепного двадцатого века спел певец-харизматик Моррисон на вуду-рок-фестивале в Мемфисе:

По просторным просторам,

по вольным полям

мы шагаем с тобой —

тралялям, тралялям!

Ковырнёшь зубочисткой,

слышен звук за версту,

одинокий и чистый —

трутуту, трутуту.

Ну не это ли счастье —

тихо шлёпнуть себя,

чтоб комар на запястье:

бябябя, бябябя…

Голова его упала на деку, рука судорожно вцепилась в гриф. Мороморо рыдал отрывисто, из-под правого века маэстро ручейком текла слеза светлая, из-под левого века – с прозеленью. Отрыдавшись (и отсморкавшись), он сказал, отбросив бандуру:

– Мои песни – это песни о смерти. Песни протеста. Я пою, как пою. О вечном, о бесконечном. И быстротечном. О дыхании, о бездыханности. Как Боб Дилан, как Джоан Баэз, как Дин Рид, Алессандро Галич, как Долина Вероника Аркадьевна. Стихи – мои. На хрена мне платить поэтам, у меня у самого лучше в десять раз получается. Музыка – моя тоже. Смерть – тоже моя. – Он зорко глянул на Эннеаду, притихшую со злобной усмешечкой в плоских донцах своих разноглазых глаз. – Что, девоньки! Давненько стульями не бросались? Папаньке в лоб, чтобы насмерть? Не дождётесь! Всех вас, мёртвых, переживу. У-у-у! – Он показал им дулю. Потом поднялся с седла земли марсианской, щёлкнул пальцем и поканал к летучему кораблю.

– За аэрогидроупругость, – сказал он им, приканавши.

24

«Любовь до гроба» пропахла фиалками. Их нарвали на той самой поляне, про которую рассказывал Мороморо. Делия и Гелия успокоились, наигравшись в лошадиные игры. Пока первая укрощала вторую, прочие участницы Эннеады пошли в горные луга по цветы и набрали их семь охапок.

– Папочка, а скажи мне, ну-ка, что там за человек сидел, грубый такой, мохнатый?

– Ты про что это? – спросил Мороморо у юной Ёлии, единственной шестой из девятки.

– Ну, мы собирали цветочки, а в кустиках сидел старичок, маленький, с большой бородой, заткнутой за широкий пояс. Одна половина его лица, левая, была неподвижна, будто вырезанная из камня, зато другая шеве́лится. Кто он?

– А, это… – задумался на миг Мороморо. – Это нормально. Это психоцидные корковые синдромы. А то, что одна половина лица мёртвая, – это синартротический паралич. Зато как звучит красиво – полумаска лица.

Полумаска лица твоего,

Словно лунный серп в тишине…

– Папаша, летим куда? – оборвала его на серпе и на тишине Делия. – И жрать что будем? Припасы давно тютюшечки, кончились припасы давно. Может, этого сожрём, приблудившегося? – показала Делия на меня.

– Дай допеть-то. Сожрём-сожрём… Ну сожрём мы этого приблудившегося, ну пронесёт тебя потом мелкой продрисью, и что толку?

– Папочка, – снова вступила в разговор Ёлия. – Так этот-то старичок-то кто? Ну, мохнатый, с бородой за широким поясом, который синартротический?

– А, этот? Старичок-то? Да хрен с ним, с тем старичком. Сидел в кустах, не