Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

«Новая Книга мёртвых» – вот как я её назову. Когда-нибудь… если…

40

На чёрнокровяном камне, меняющем свои очертания в призрачном, зыбком мареве, стоявшем в моих глазах, сидела птица.

Ибис ли это был, крупный сокол или кто-то ещё – дрожь мешала увидеть мне птицу чётко.

В разреженной атмосфере Марса птицы – редкие гости.

Когда-то их завезли с Фаэтона – больших, сильных, прожорливых – специально для борьбы с пескокрылыми, той ещё местной фауной, бедой для всего живого, что плавает по марсианским морям или пролетает над ними. Обладающие острейшим слухом, эти жители песчаных морей быстро определяют жертву, стремительно выпрыгивают наружу, в полёте, как летучие рыбы, хватают добычу клювом и утаскивают её в глубину.

Гости, завезённые с Фаэтона, своей задачей пренебрегли – им вполне хватало той пищи, что бегала, ползала и скакала в окрестностях людских поселений. Потом, с течением времени, они обленились напрочь, потеряли свои лётные свойства, и птицы стали местными курицами, лениво копошащимися по свалкам и выклёвывающими из ям червей.

Птица, что сидела на камне, была, похоже, фантомом – в нынешнем моём состоянии, когда всё моё падшее существо горело изнутри и снаружи, как горят торфяники на Земле, такое справедливо предположить.

Наверное, на моих губах было написано слово «жажда», потому что у меня в голове прозвучало чётко и ясно: «Разве на рассвете дают воду птице, которую зарежут к полудню?»

Рассвет? Почему рассвет? И птица. Почему птица?

– Выпей много воды – и вылечишься. – Голос был уже не во мне – снаружи. Знакомый голос.

– Фомичёв, здесь песок. Какая вода?

– Песок – та же вода, только сухая, – ответил мне мой бывший сокупольник, – я про другую воду.

Он сидел на корточках рядом с чёрнокровяным камнем, который был не камнем, а ящиком, главной драгоценностью Фомичёва, с ним он не расставался никогда. С крышки ящика смотрела на меня птица. В жёлтом её зрачке жили мудрость и сострадание. Сокол не хотел моей смерти. Он был крылатым ангелом этой больной планеты, на которой умерли все живые и оставался лишь я один. Я умирал последним.

– Вода, много воды… – улыбался мне Фомичёв. – Посмотри, вот она, много…

Я посмотрел туда, куда показывал Фомичёв. У подножия береговой дюны на волнистом песчаном пляже лежал верный мой Росинант, несчастный мой Следующий за Солнцем. Он смотрел на меня сквозь слёзы. Его тело едва дышало. Оливковый глянец кожи тускнел на моих глазах. Отблеск заходящего Фобоса таял, как земная снежинка, каплей стекая в утро. Вот кто вынес меня, упавшего в песчаные волны, на этот берег.

Я закрыл глаза, я не мог. Я понял, что имел в виду Фомичёв.

Он встал, сокол перелетел с ящика на плечо хозяина. В правой руке Фомичёва в свете утра горел клинок. Тонкий, изогнутый, будто змеиный хвост, смертельный. Фомичёв протягивал его мне. Острое, опасное лезвие обожгло меня лунным холодом. В небе затихли звёзды. Небо перестало дышать. Мудрость и сострадание. Я принял лунный клинок. Он лёг в мою холодную руку, и в ней удвоился холод.

Гелиотропион. Он смотрел на меня и ждал. Он готов был отдать мне жизнь. Те запасы подкожной жидкости, которые в нём хранились. В них было моё спасение. В них была его смерть.

– Да, – сказал я, вставая.

– Да. – Я сделал шаг и остановился.

– Убей его, в нём много воды. Он уже не жилец, – подталкивал меня Фомичёв.

– Да. – Я поднял клинок. Голова наполнилась шумом.

Шаг – губы сухие, в их трещинках – горячая соль. Медленно, как в расплавленном воске, белая опасная сталь потекла навстречу гибели и спасению. Медленно качнулось тело вперёд. Медленно упало в песок. Я выронил клинок из руки. Мудрость и сострадание. Гелиотропион дышал. Я снова взял в руку клинок и трудно пополз к нему. Прижался к его тёплому телу. Подождал, набираясь сил от исходившего от Гелиотропиона тепла. Встал…

Сокол бил меня клювом, выдирая из тела клочья. Фобос скрылся за горизонтом, на западе появился Деймос. Фомичёв лежал возле ящика, песок жадно пожирал его плоть – во славу Монту, бога с головой птицы.

41

«Редко кто из людей обладает даром смотреть на вещь, явление, человека – и видеть их суть, природу, камень, тайно спрятанный за спиной, цветок, приготовленный в знак любви или благодарности. Смотреть и видеть. Смотреть чуть дальше во времени, чтобы видеть последствия чьих-то или собственных действий… Лиза, ты меня понимаешь, знаю, что понимаешь. Помнишь, тогда, в Гренландии, в Каргендлук-фьорде, когда под нами раскололась ледяная гора и группа свалилась в воду, ты, будто почувствовав что-то, задержалась на мгновение у палатки? Ты же видела чуть дальше во времени! А белый медведь, не пожелавший участвовать в съёмках и едва не лишивший тебя ноги, когда ты пыталась заставить его трудиться, соблазняя кусочком сахара? Ты же тогда успела, за секунду до взмаха лапы отскочила от клетки. Это ли не ви́дение наперёд? Смотреть и видеть…»

Ганц Кюхельгартен-младший смотрел и видел.

Когда из летучего корабля, вяло плывущего над песками (безветрие, что поделать!), выпала человеческая фигурка и сила марсианского притяжения предъявила ей указатель «Смерть» со стрелочкой, указывающей в песок, Ганц, естественно, дёрнулся – кто б не дёрнулся? – но умение видеть вдаль сказало ему: «Спокойно!»

Он почувствовал присутствие Гелиотропиона.

Эти древние богоподобные существа, «мифические» обитатели Марса (для большинства их не бывает в природе, как для компьютерного земного тролля не существует ни драконов, ни великанов, даже Господа Бога не существует), если и открывают себя другим, то лишь тем, кто им соприроден. Или содуховен, внутренне с ними связан. Для других это просто монстры, материализовавшиеся из архаических мифов, призраки, обросшие плотью.

Ганц Кюхельгартен-младший задумался о природе вещей.

Пока он думал об их природе, в мире Марса произошло следующее.

За полсекунды до слова «смерть», за секунду до пиршества пескокрылых, которые уже приготовились к встрече, приятной для их желудка, могучий Следующий за Солнцем рассёк всю шакалью стаю, вознёсся, как божество, над Марсом, смягчив падение Лунина и тем самым отменив его гибель.

Свора зубастой нечисти порвала Гелиотропиону брюхо, и тёмная вишнёвая полоса сопровождала весь его путь до берега.

Потом возник Фомичёв.

Люминар сказал про него: симбионт, природа нечеловеческая. Одинаково дышит в вакууме и в любой неагрессивной среде.

Кюхельгартен представил мрачно, как он берёт эту нелюдь за воротник и погружает в атмосферу Юпитера.

Когда-то в его отечестве такие симбионты,