Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

скажи? Связка – это есть слияние. Фашина, если по-итальянски. А если о́бще – значит фашизм. Не нацизм, заметь, но фашизм. Нацизм – это «удави современника», у которого нос неправильный, который по-другому живёт. Адольфыч, мать его трах, с него это всё поехало. А фашизм – объединение в связку, от нации, заметь, не зависящей. Это тактика, как говорил Троцкий. Не стратегия, как говорил Ленин. Помнишь притчу о мальчике, который запросто переломил прут, но когда из прутьев сделали веник и он попробовал переломить и его, то у мальчика ничего не вышло… На самом деле всё это ерунда. Фашизм, социализм, коммунизм… В одиночку, конечно, да, сделаешь больше, чем сообща. Не построишь пирамиду Хеопса, но книгу «Война и мир», потрудившись, написать можно. Что главнее – неясно. Пирамиду ездят смотреть туристы, и земное государство Египет зарабатывает на этом большие деньги. Книгу «Война и мир» не читает сейчас никто, но тиражи её на Земле, мне говорили, достигли тиражей Книги мёртвых. Все леса срубили на целлюлозу ради этого подозрительного Толстого. Но Толстой – дело престижа: держать в доме «Войну и мир» примерно то же, что носить на руке «Роллекс», не прежний, настоящий из настоящих, а подделку под те редкие, выпуска шестидесятых-семидесятых, двадцатый век, уникальные, штучные экземпляры. Или женщине обвивать голень змейкой из алмазных полуколец Голконды – не индийской, а той, с Венеры, открытой экипажем планетолёта «Хиус» в году от Рождества Христова одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмом, а от года Мировой Революции – кажется, сорок первом… Короче, фашизм – сила. Хотя, знаешь, сколько гнилых пруточков примазывается к силе этой, – столько, что после и сила кажется всем гнилой.

Мороморо стал вдруг прихрапывать, а когда я толкнул его в приплющенное волосатое брюхо, скрытое под иждивенческим балахоном, он завёл протяжно и нудно песню одинокого ямщика, замерзающего в марсианской пустыне, и захрапел, уснувши.

46

«Солнышко лесное моё, Лизанька моя, Лиза! – мыслеписал Ганц Кюхельгартен-младший. – Помнишь наш спор о Марселе Прусте? О словах, подобных souplesse и d’esinvolture, имеющих непереводимые оттенки. О том, что гортанный наш дойче спрахэ не передаёт всех чудес и хитросплетений его лёгкой французской речи. Даже бытовизмы и вульгаризмы русского писателя Зощенко перевели на язык Фейхтвангера и Томаса Манна. А вот с Прустом как-то не получилось. Насчёт Пруста вспомнилось вот что, да ты, наверное, и сама слышала от Кокто. Пруст, забавное дело, никогда не позволял убирать пыль у себя в доме на бульваре Осма́н, она лежала, подобно шиншилле, на всех предметах. Спал одетым, в жёлтых перчатках, чтобы ногти не грызть. Не держал в доме цветов, окон не открывал, на людях бывал редко, зато часто посещал мясника и платил ему за то, что тот закалывал при нём живого телёнка. Это называется стиль. Во всём – в слове, жизни, поступках, какими бы они ни казались диковинными. Стиль же, я сейчас думаю, основан на справедливости. Только справедливому ведомо, на каких весах следует взвешивать слово, фразу, часть, главу, сюжетную линию. И хороших писателей, я считаю, нет на стороне дурных дел…»

Зоркий зрак гештальт-перископа внимательно озирал окрестности. Не уберёгся от его взгляда шарик-письмоносец песчаной почты, выплюнутый из толщи морской и вплюнутый в ладонь Мороморо. Гештальт поймал слуховой сигнал и усилил его для Ганца.

– Интересно, – нахмурился капитан, перерабатывая мысленно информацию, им услышанную. – Войну он, видите ли, задумал, козлоовцеверблюд недоенный. «Фашина», «фашизм», Ленин, Троцкий… Да за тобой, дуэнде, глаз да глаз нужен, дважды, трижды, четырежды глаз да глаз.

Люминар показал Ганцу направление предполагаемого полёта воздушного корабля-монстра. Область Ю с городом того же названия находилась к северу от Большой Дельты в ста милях от Альфавиля, между Патмосом и островом Громпопыка.

«Что ж, – подумал Ганц Кюхельгартен-младший, – меняем курс, надо же посмотреть, чем продолжится эта военная ахинея».

И запел тихонько себе под нос старый шлягер из «Небесного тихохода», фильма, где красавица Марлен Дитрих сыграла влюбчивую лётчицу из люфтваффе:

Не откажите мне в любезности

Со мной пройтись слегка туда-сюда,

Не то погибнут в неизвестности

Моя любовь и красота…

47

– Вот я тебе сейчас улыбаюсь, Лунин, а знаешь ли ты, что улыбка в своей основе всего лишь оскал зубовный, предупреждающий жест, угроза? – радостно философствовал Мороморо, пока мы топали пешочком всей гопой, Эннеаду включая, в Ю. – Человек изначально – зверь. Цивилизация наша неправильная. Тот дурак, кто первый обругал соплеменника, вместо того чтобы просто раскроить ему череп, заложил её дурные основы.

Эннеада щёлкала семечки, пропуская мимо ушей воинственные его суждения. Левым ухом я слушал, правое подставлял под ветер, остужая головной жар.

Нашу «Любовь до гроба» мы оставили от Ю в паре миль, замаскировали её под облако угрожающе перисто-кучевого типа, чтобы никакая балда не позарилась на неохраняемое имущество.

– На, смотри. – Мороморо приподнял балахон и слегка обнажил задницу. – Видишь вмятину? Знаешь, чьей это пятки след?

Я не знал.

– Это меня Уроборос пнул.

– За что пнул-то? И чем? – Я удивился. – Он же змей, откуда у него пятка?

– Уроборос – это сама Вселенная, а в ней есть всё, во Вселенной. Включая пятку и прочие части тела. За что? Направлял на путь истинный, вот за что.

– Направил?

– А то нет! – Мороморо зашторил задницу. – Отметину имею непреходящую. Не всякий похвастается такой. Лишь избранные.

– Папаня, – вмешалась в разговор Эннеада, – это же тебя утюгом пытали, когда ты черева и синюги в яйцепровод под Марсопортом прятал.

– Кыш, болванки! Уже подходим. Ухи держать востро! Вслушиваемся во всякий шорох.

Город Ю состоял из одних бараков, расположенных на манер концлагерных. Не хватало лишь сторожевых вышек да оград из проволоки колючей, под током.

– Ничего, – сказал Мороморо, – поставим, натянем, ток подведём, за нами не заржавеет. Когда время наше придёт.

Повсюду между городскими строениями шла активная торговая деятельность, личности разнообразного сорта разложили на ящиках и рогожках всё, что можно разложить и продать, а то, что не помещалось горизонтально, стояло стоя в ожидании покупателей.

Чего здесь только не было и кого.

Горами лежали сушёные акулы и крокодилы, продавали их как цельно, так и навырез. Серебрились кистепёрые латимерии, рачье племя загребало клешнями всё, что плохо рядом лежит. Снейдерса бы сюда сейчас, вот нарисовал бы картину, слюнями захлебнулись бы посетители, вывеси её где-нибудь в Эрмитаже.

– Привет тебе, о пришелец, – схватил Лунина за ветхий рукав провонявший рыбой торговец. – Расскажи мне, что делается наверху. Сколько скумбрий дают теперь на обол? Сколько тунцов и селёдок? Почём хлеб, оливковое масло, вино? Чуть