Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

52

– Любая демократия, Лунин, без решительных жёстких мер, без смертной казни за преступления, выходящие за человеческую черту, переходит в жлобократию, ворократию, бандитократию, олигархократию и тэ пэ и тэ дэ, то есть в те вонючие волчьи кратии, которые следует истреблять безжалостно. И деточек жлобократов и ворократов, бандитократов и уркократов тоже надо ставить под мелкоскоп и выявлять в них наследственные черты. Кожа в дырочках от золотого дождя? Тыдыть его, под железный ноготь! На члене прыщики от девственной плевы развращённой им беззащитной детдомовки? Тоже туда, тыдыть!

– Эй, папаня, а как же мы? – раздался голос с сиденья сзади. – Ты нас что, в пробирочке вылуплял?

Мороморо поковырял в носу, задумавшись над неизвестным вопросом.

– Я – мензурочная, я не пробирочная, – сказала Елия. – Я от папы родилась, папе мама отдалась.

– Папаня, резьбу сорвёшь, – ответили Мороморо деточки-недодеточки в ответ на ковыряние папы в носу. На слово Елии они не обратили внимания.

– Ну что вы всё про европейские ценности! Нет Земли, и Европы нет. Как нет Африки и Австралии. Кино про аватара смотрели? Ну, про этих, зеленомордых? А вы мне – «резьбу сорвёшь»… Вот где сорвана-то резьба! Кстати, о европейских ценностях. Пердеть и портить воздух прилюдно – это как, свобода и демократия? Я в гостиницу при жизни вселялся, а за мной толпа германцев стояла, так они так воздух засрали, что администрация за освежителем бегала, чтобы дикие народы России не помёрли от ихней вони.

С Мороморо я был, в общем, согласен, но всё же на всякий случай спросил:

– А цвет кожи?

– А что цвет кожи? – Он ехидно уставился на меня.

– Ну, если, допустим, рыжий?

– Еврей, что ли?

– Нет, папуас.

Взгляд его стал разболтанным, как болт в сорванной (выше см.) резьбе.

– Как так, рыжий?! – Мороморо не понял вроде бы. – Какой же ты тогда папуас?!

– Прошёл перевал Дятлова. Атакован был снежными человеками.

– А на Марсе почему оказался?

То ли косил он под дурака, то ли подстраивался под Миклухо-Маклая, чтобы этими юродскими фразами увести разговор в сторону.

– Помер, попал сюда, – нечестно признался я.

– Сколько на лапу дал? – Мороморо всё докапывался и докапывался.

– Нисколько, из безземельных мы.

– Слушай, из безземельных на Марс так просто не попадают.

– Так я не просто, правда ведь, девочки? – обернулся я к Эннеаде, всей девятке, очень сильно к разговору прислушивающейся.

Те глядели на меня яростно – амазонки, не девы неги.

53

«Смотрел сегодня на Землю, на наши с тобой места…» – Ганц на миллисекунду задумался, не зная, как продолжить мыслепослание. Глянул на локал люминара, увидел там отражение тени от светлого воспоминания своего, понаблюдал, как под барабанные звуки маршируют по улицам Нюрнберга далёкого тридцать четвёртого года тысячи восторженных мальчиков, а такой же мальчик, как и они, с косой чёлкой, падающей на лоб, говорит, говорит, говорит, а факелы пышут, пышут, и фрау его красивая слушает и верит ему, мальчишке, не превратившемуся ещё в мужчину. «А ведь она любила его…» – уколола иголка ревности, но он обломал конец и зарыл его в марсианскую землю, как индеец зарывает до времени свой томагавк войны…

«Лицезрел, Лизанька дорогая, репетиццио всей этой шайки-лейки, которая в летающем драндулёте, – продолжил он минутою позже. – Отрывки привожу ниже.

Выходит на песчаный бугор пан их (или пахан? прохан? надо будет справиться в люминаре), тот, что в латаном балахоне (ложь сплошная – ложь и бахвальство, хотя… помнишь их давешний евангельский разговор, если он не притворство, конечно?), и слащаво, как (помнишь?) в дремучем фильме, который мы смотрели на Корсике, орёт фальшиво на всю вселенную: „Убей, убей Уробороса!“

„Где он?“ – спрашивает девица, одна из девятерых участниц, подвизающихся в качестве фаллофорок.

„Вот он, разве не видишь, выдра?“ – отвечает ей другая, похожая. («Не любят, значит, друг друга фройляйн, ежели выдрами обзываются.)

„Это же песчаный червяк“, – первая говорит страдательно.

„Он им притворяется только…“ – Это снова первая говорит.

И тут пахан (или прохан? не важно) стреляет из театрального мушкета с широким анекдотическим раструбом. Червяк, который из песка вылез, разрывается на тысячу капель, и их, чавкая, проглатывает песок. Ещё один выползает червь из склизкого, промасленного песка, потом ещё, другой выползает, и так они выползали и выползали, пока у меня зренье не зачервивело… Лизанька, прости за плохой глагол, но с ними и не такое произнесёшь.

Дальше этот, который выстрелил, протягивает мушкет другому и говорит: „Давай, Лунин, стреляй скорее! Теперь ты видишь, – говорит, – Лунин, что Уробороса убить невозможно. Он всюду, он бессмертен, он вечен…“ И добавляет зачем-то: „Блин“.

„Блин“ – эвфемизм, наверное, что странно для такого грубияна, как этот… Снова отвлекусь ненадолго. Мы вслух читали Сели́на, помнишь? У Селина вся проза не по-людски, неправильная. У него даже попа есть, замаскированная, правда, под задницу (извини). Вийон древний в сравнение с ним младенец, хоть и сидел в темнице. Впрочем, нет, Селин тоже сидел в темнице, в продажной Дании, за коллаборационизм вкупе с расизмом и прочей манерной чушью, в которых его обвинили… не буду говорить кто.

Но Селин – это всё же литература, не примитив. Упадок языка не вина литературы и литераторов. Это вина политиков. В эпоху приближающегося конца, когда считалось похвальным содействовать гибели собственного народа, было обычным делом, что и языку подреза́ли корни. Утрата истории и упадок языка взаимно обуславливают друг друга. Лишить языковое древо листвы и придать авторитет воровскому жаргону – две главные политические задачи во времена любых демократий. Атака на развитой язык, грамматику, письменность составляет часть процесса примитивизации, вошедшего в историю под именем „культурная революция“, где бы это ни происходило.

Извини, что ухожу в сторону, так вот, продолжаю об этих клоунах.

Главный в труппе, Мороморо, дуэнде, спрашивает Лунина, пассажира, после сцены с убиением Уробороса (пример бессмыслицы и речевой бестолковости): „Есть такое слово «корпускула». Знаешь, Лунин, его?“ – „Знаю“, – тот ему отвечает. „Знаю, что знаешь, – говорит ему дуэнде, осклабившись, – а толку? Умнее стал ты от знания своего? Не стал!“

Что он имел в виду, вплетя в разговор „корпускулу“, сие знание мне неведомо. Унизить хотел, возможно, своего приблудного пассажира. Мол, такая же ты пылинка безвидная, как та мельчайшая частица эфира, который наполняет Вселенную.

Потом он стал философически рассуждать в том же абсурдном духе, как и во всём, о чём говорил до этого и что до этого делал.

„Ты, Лунин, недеяка, а я