Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

глазами из темноты зыркает. И зубы у него типа как бензопила «Дружба». Но я дружбы никакой не почувствовал. Нету дружбы там, вражда там одна, наждак сплошной. И педипальмами он ко мне так тянулся… И игриво так, и игриво…

– Хоть дотянулся? – спросила Делия. Или Елия, в полумраке было не разобрать.

– Нет, – честно ответил Лунин, – не дотянулся.

Мороморо немедленно среагировал.

– Я понял, – сообщил он недружественно. – Васька-марсианин хитёр. Но мы-то похитрее будем, чем гад Василий. Мы-то, это… ну как его… посмышлёнее.

– А Васька-то к кораблю побёг, – сказала несмышлёная Алия, указав на глубокий след, оставленный на заболоченной местности.

Мо-мо принюхался к жидкой влаге, уловил Васькины ароматы и сказал, опять же недружественно:

– Точно, Алька. Бежим за ним. Подожжёт ещё мою детушку, «Любовь до гроба» мою единственную, с него, мавзолея, станется. Та ещё шкварь безвёдерная. Летим, как капитан Лаперуза, – парус здеся, а нога тама.

И мы, взявши ноги в руки, полетели над неосвоенными пространствами марсианских мшаны́х болот спасать своё судёнышко нестудёное, чтобы Васька его не сбрил.

61

«Любовь до гроба», Уроборосу слава, была нетронута. Васька, правда, валялся рядом, в подовражье, с синей шишкой на правом лбу и с зелёной на лбу на левом. Клубки дыхания его выклубенивались наружу вяло – живой, значит, сокол-олдску́лик. Корабль наш его лишь пришиб маненько, а мог бы жизнь вышибить из соколика. Но пожалел дуря́гу.

Мо-Мо принюхался, что-то обеспокоило нюх его, внешний и даже внутренний.

– Чем воняет? – спросил он тонконюхую Эннеаду.

– Пряниками, мать-винтить, а то ты не знаешь чем, – ответила ему Эннеада голосом то ли Элии, то ли Белии, то ли вообще с небес.

– Подозрительно, – сказал Мороморо. – Подполза́ем поштучно. Противогазы товсь!

– Ну папаня, ну какие, к ляду, противогазы! Они ж оба на корабле заныканы. Под статуей Венеры твоей. Или нет? – Голос откуда-то проявился. Делии, Белии ли? Элии, Гелии ли? Алии ли? Ли?..

– А… Ну да, – хлопнул он себя по лбу. – Запах больно уж подлозрительный. Будто кто под ёлкой сра́мши.

– Ёлки здесь не растут, папаня, – ответила ему дева Алия. – Понасмотрелся у себя на Земле кино́х про девчат сибирских, вот и чудятся тебе ёлки везде. Лично я не чувствую, что здесь насрано.

– Ты вообще нюха не ощущаешь, – сказала ей дева Делия. – Хоть насри тебе, хоть удобрь – разницы нету. Я вот лично чувствую запах. Гнетёт. И мандарином каким-то отжучивает. Папаня, а не ты ль жрал мандарины вчерась?

– Не жрал я никаких мандаринов, – ответил хмуро Мо-Мо.

– Интересно, – сказала Алия, – а кто же их все сожрал? Лично я бананы люблю. Яблоки, они кругленькие. А бананы – они длинненькие, головка масляная, как у петушка в сказке. Помню, в школе на продлёнке, на индивидуальные занятия я ходила, математик наш Самуил Вахтангович говорит что-то, говорит про какие-то квадраты, гипотенузы, а потом как вынет из штанов свой банан, как воткнёт его в меня ниже пояса, я как ойкну, а потом ничего, даже приятно. Очень я тогда математику полюбила…

– Спать, девоньки, – сказал Мороморо. – Завтра тяжёлый день. На стражу назначаю тебя, – показал он на себя. – И тебя, – показал он на меня. – И его. – Он показал на Фобос, вечереющий в тёмном небе.

62

Ну, короче, доахались. И доохались тоже.

Войну, которую обещал Мо-Мо, начали не мы, а они.

Унюхали.

Кто они? Непонятно.

63

Марсианское утро – зыбкое. Петербургское чем-то напоминает. Помните – это я тем, что когда-то умерли в Петербурге, – как идётся на работу с утра? Нехотя, скособенившись, веки с морщинами потирая, думая заранее о минуте, когда выйдешь с постылой службы, зайдёшь в родную опохмеляловку, возьмёшь двести граммов того, что покрепче, полстакана томатного, вольёшь через горло всё это внутрь, кильку-салаку в нутро закинешь, и жизнь вроде бы удалась, наладилась, жена ждёт, детки в лоб тебе раскидаем целятся, соседка голым коленом из-под халата в тебя посверкивает лукаво, одиноко куря на лестнице. То есть удалась вроде бы. Жизнь-то. Вроде бы, но не точно.

Проснулся Ганц Кюхельгартен-младший, веки продрал с ресницами. Видит – жива его лодочка, не мертва, родимая, плавает, поплавочек. Сунулся в трубу гештальт-перископа, просмотрел запись, увидел…

64

Войну увидел. Ту, о которой Мороморо Эннеаде и Лунину говорил, но про которую думал, снизу, с борта подводной лодки, что всё это бред, придумка – ведь как повывели марсианцев во времена не столь отдалённые, переделали планету под мёртвый дом, так всё и успокоилось здесь навеки. В мёртвом доме какие войны? Какие бунты, революции, какие перевороты?

На земле война – это гибель. На Марсе – фарс, на Марсе не умирают. Мёртвым умирать – как это? Да, разорвёт тебя, разбросает элементы по сторонам, по углам, по осинкам да по сосенкам придорожным, а после кусочки эти соберутся опять в тебя же, и если ты не великий грешник, то есть не убил никого, не предался страсти с телом несовершеннолетнего насекомого, млекопитающего или какой рептилии, не перечил привередливому начальству, правильно переходил перекрёсток между сообщающимися мирами, ну и прочие не нарушал заповеди и тебя не надо за подобные нарушения переселять куда-нибудь за кольца Плутона, то будешь снова топтать песок своими тапками вечно драными, вечно стоптанными по самую никудыку, или что ты носишь обычно – лапти, кеды, лабутены, калоши, туфли, мокасины, кирзу солдатскую или лакейский смазной сапог?

Был такой писатель Карл Маркс. Широкоморд, волосат, брадат. Ганц Кюхельгартен-младший читал его шпионский роман про то, как марсианские террористы уничтожили город Дрезден с подачи американской плутодегенератии. Врал Карл Маркс, как обычно (семь романов его Г. К.-мл. прочитал в девственности; лучшие, «Синий тарантул» и «Тайна двух океанов», перечитывал по нескольку раз). Г. К.-мл. хорошо помнил то время. Дрезден помнил, Дюссельдорф помнил, много чего, и кого, и как.

Сидя в конце войны в деревеньке родной, Кирххорсте, знал, во что превратили Дрезден, последний город, нетронутый из всех пожжённых и уничтоженных, тысячи фосфорных бомб, от которых ни сбежать, ни подпрыгнуть, люди сгорали заживо. Потом Вена. Или Вена была до Дрездена?

Серые американские танки с белыми пятиконечными звёздами по-хозяйски рыскали по дорогам, самолёты сотнями, тысячами (как они не столкнутся в небе?) бросали сотни, тысячи бомб – когда ничего не осталось от городов, очередь дошла до деревень и посёлков, – на бреющем полёте английские и американские воздушные боги мстили германскому богу Одину, проигравшему во вселенской битве. Русские милосерднее были.

Победа делает всех безжалостными. Язык разума иссякает, его вытесняет язык победы. Да, мы сами это прошли. Я победителей не виню. Награда за наши грехи, за