Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Помню, как рядом с домом в Кирххорсте упала бомба в наш пруд и, взорвавшись, взметнула в воздух карпов, уклеек, мелких каких-то рыбок, жуков водяных и прочее. Светило солнце, и рыбы радугой заиграли в небе. Мы их потом собрали. Не пропадать же добру. Время было голодное.

Фридрих Георг («Помнишь его?» – обратился он мысленно к своей Лизхен) мне тогда написал, что во время налёта, разрушившего за двадцать минут Фрейбург, прекрасный город, в пламени погибла его книга «Иллюзии техники», так и не успевшая поступить в продажу и хранившаяся на складе. Мы шутили ещё, что книгу засекретила сама техника, в Гамбурге до этого при бомбёжках дважды плавились литеры, набранные уже.

Англичане с американцами – хитрые и коварные. В бомбы они вставляют часовой механизм, вызывающий взрыв через несколько часов или, если в них механизм замедленного действия, через несколько суток. В прошлогодний налёт на Берлин часовые механизмы были установлены на канун Рождества, как раз на час раздачи подарков…

65

– Гоморры бы вам огненной в ибикус, мартышкины дети, да нету на вас у меня гоморры, кончилась вся, один геморрой остался. Эх, ёшкин-матрёшкин! Полыхай всё синим поленом, как тундра в марсианской саванне. Гори всё китовым усом. До встречи во гробе́х, камарады!

И он направил свой летучий корабль на вражеский корабль, нелетучий. Пара кондомов лопнула, выпустив нестерпимый дух. Он-то и поразил противника, дух нестерпимый тот, в «Любви до гроба» временно пребывающий. Команда нелетучего корабля, инородные гаврилы с приветом, расползлись по ближним кустам пендюрника, а Мо-Мо, сияя (яй-яй), препроводил их таким вот препровождением:

– От советского информбюро ответственно заявляю! Если какая-нибудь из вас кобздюлина покусится на мой священный суверенитет – знаете это слово? – разговор будет короткий, как шнурок на моём ботинке. – Мороморо посмотрел на свою ступню, на ботинок, которого, естественно, не было, ухмыльнулся косо и пальцем, кривым, как траектория бумеранга, указал на марсианский норд-вест, который, в переводе на человеческий, означает северо-запад. – Вон отсюда туда!

Куда туда, он говорить не стал – сами, мол, догадаются, коль мозги не пропиты окончательно.

Удивительно, но те догадались, сбрызнули без привета и без ответа. Нелетучий корабль оставили.

– Команде зажать носы! – приказал Мороморо властно. – Возможно, газы! Возможно, ихний корабль отравленный. – Мороморо примарсианил «Любовь до гроба», и та села в дюжине десятков плевков от нелетучего вражеского корыта. – Высыпай, команда, наружу. Лунин первый – если сдохнет, его не жалко.

– Это как это «высыпай», если корабль отравленный? – спросила, может быть, Белия. – А эти, которые в нём, почему копыта не кинули?

– Эти?.. – Мо-Мо подумал. – Эти-то привитые от заразы, сколопендроиды, мать их в пень! Вкололи им, гадам, в задницу анти какого-нибудь дрипину, вот они и прыгают, как кузнечики.

Нелетучий корабль был летучий. Торчали из него грабли – то ли это были пропеллеры, то ли махательные пластины, как на древнесиртских галерах эпохи расцвета Марса. Корзины развешаны были по корабельным бокам, переду, заду и даже на клотике, клиторе, бушприте и гальюне́ – если кто из вас понимает изысканную речь мореходов. В корзинах прели мочала и шевелилась рыжепёрая вспень, с которой в воздух взлетали мошки, мелкие, как юпитерианские минемоны, и всеядные, как питерские бомжи.

«Зажать носы!» – команда, конечно, правильная, всякий заботливый капитан печётся о своём экипаже. Мороморо не исключение. Хотя сам он выбрал противогаз.

Где-то выше мы говорили: противогазов было всего два штука. Оба не фурычили, не дышали. В стёклах противогазных глаз, в трещинах, вернее, на стёклах завелась какая-то слизь, сильно напоминающая помойку. Пахла, соответственно, яблоком.

Мороморо раздвоенным своим языком слизнул каплю этой яблочной слизи, сказал «ага» и доел оставшееся. Никому долизать не дал. Попомнится ему это на страшном Уроборосовом суде. Грудь его грел значок: «Пионер – сборщик металлолома».

66

– С кем воевали-то? – спросила кто-то из Эннеады. – Кого победили-то?

– Философия войны в следующем… – Мороморо потёр копытом своё поношенное верхнеправое ухо, воздел палец к марсианскому небу и продолжил, теша язык о нёбо: – Жуан мой спал, а дева наклонилась… Но это не оттуда сюжет. Итак, война. Её философия, рассказываю. Но сначала случай из жизни, из недавней военной практики. Как сейчас помню, Юпитер с золотистым цветом, тёмные и светлые полосы, как у тигра, толстая атмосфера, красное пятно на пятьдесят тысяч кэмэ, когда мы шли по его водянистой поверхности, в скафандрах, в масках от аммиака и метана, как плавали ихтио-гомо и мы их отлавливали в контейнеры и отправляли на Пла, эта плазма нужна нам для трансплантаций. Мы добрались до Главной резиденции астро-звёздных войн, они пустили на нас пятьсот кораблей, наполненных ихтиодрянью с лучами из ноздрей, и выплеснули в Южном регионе, горели леса и реки от лучей, ответный удар – двумя кораблями и нашими силами. Мы сказали: конец, и было взорвано то, что сооружено, а живое взято. Мы и микробов взяли. Как мы рубили волны красного света – шпагами, – и сине-зелёного. Там погиб капитан Теодор Дэнгем, это была водородная планета, единая бомба. Она есть, но безжизненна, остались слои льда, температура минус сто тридцать восемь. Возгонка метана. Вот…

Нет, вы это… не расслабляйтесь, я продолжаю.

В основе любой военной победы лежит страсть, отчаяние и полёт фантазии.

Мы с вами – небесная кавалерия, вроде той, которую использовали персы и гунны, сокрушая пешие порядки когорт закатывающейся Римской империи.

Мы, как победоносные немецкие танки, были рождены страстью и питаемы ею – страстью социализма, настоянной на национальной гордости, на ненависти к Англии и еврейству – воплощению сути капитализма.

Это пока не умерли, как славный капитан Дэнгем.

Мне нечего вам предложить, кроме крови, пота и слёз. «Blood, Sweat & Tears» – слыхал ли из вас кто-нибудь музыкантскую такую команду? Нет? Они Мусоргского играли. Неплохо играли, сволочи.

Я за пожар всемирный. Вот моя философия. Вспомните ситуацию на Земле перед Второй мировой войной. После революции в России и провозглашения большевистской доктрины Запад стал бояться и России, и коммунизма. Идея всемирной революции распространялась по всему миру. Интернационал и то, что после него, помните? Хотя вам-то откуда помнить. Буржуазную верхушку на Западе откровенно стало пучить от страха. Адольф был для них спасением, едва ли не единственным шансом. Заигрывание с лисою Гитлером, известный мюнхенский сговор, все это было ради того, чтобы сохранить своё положение. Западный еврейский монополизм не хотел быть отправленным на помойку…

Девочки, вы слушаете меня?

Его не слушали. Только Лунин, и то вполуха.

– Мо-мо, а при чём тут Марс? При чём тут пожар всемирный? – Лунин спросил его. – При чём тут Россия