Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

долго и так пылко, как не говорила уже давно, даже в зале Совета – особенно в зале Совета. Там не было места её страданию, её утрате – только цифрам, только фактам, которые не могли рассказать ничего о глазах Доркера, о его смелости и весёлости, о том, как он смеялся и таскал её на плечах, как влезал в драку – и добродушно утешал проигравшего.

Это всё та волна – горячая могучая волна, покрывшая кожу мурашками, – это она заставила Аделу быть столь откровенной. Высказав всё незнакомому человеку, она вдруг почувствовала облегчение, такое огромное, будто Доркер мог вернуться домой, будто всё действительно можно было исправить.

Несколько мгновений собеседник молчал – только смотрел на неё внимательно и прямо, как не принято было смотреть ни при дворе, ни в богатых усадьбах.

Адела не помнила, когда в последний раз кто-то смотрел на неё так.

– Я ожидал этого, – тихо сказал он наконец. – Ещё до всех наших разговоров в зале, до того, как вы сказали мне это, я знал, какая вы – настоящая. Именно потому, что у вас есть рана, а я чувствую… раны. Да, вами движет боль, а не праздность. Именно такие люди способны изменить мир. Способны… заплатить положенную за это цену. – Он всё не убирал руку, и Адела поймала себя на том, что неосознанно придвинулась ближе. Забытый крудль лежал на скамейке в раскисшей салфетке, и к нему подбирались муравьи. Адела скользнула по крудлю взглядом – он показался ей нереальным, как и весь мир вокруг – эта скамейка, деревья над ней, каменная стена библиотеки. Только декорация – и на фоне этой декорации лишь человек напротив оказался вдруг настоящим. Пусть он коснётся второй её руки, пусть привлечёт ближе, вопьётся губами в губы или возьмёт её прямо здесь, на этой скамейке. Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного, никогда, и ей стало безразлично, что она, супруга динна Ассели, сидит среди бела дня в компании чужого мужчины и этот чужой мужчина держит её за руку.

– Я даже не знаю вашего имени, господин…

– Прошу, зовите меня Арне.

– Арне, – повторила она тихо. – Я никогда прежде не слышала такого имени. Вы не из Кьертании родом, господин…

– Просто Арне. Да, можно сказать и так. – По его лицу пробежала неясная тень. – Это было так давно… Иногда мне кажется, в прошлой жизни. Давным-давно я появился на свет в краю, который, я уверен, поразил бы вас… Но уже не помню то время. Адела… госпожа Ассели… мне кажется, будто знаю вас с тех пор. Будто мы знаем друг друга сотни лет… Мне хочется довериться вам. Я хочу вам помочь. Мне кажется, то, что я узнал о дравте, может оказаться полезным и вам. Кроме того… я знаю людей, связанных с Советом. Я знаю, сейчас на вас там смотрят косо… Но думаю, что смогу помочь. Я хочу помочь.

Сердце Аделы стучало как бешеное – никогда прежде не стучало оно так быстро, и собственная кровь никогда не ощущалась такой горячей, такой живой, как будто всё это время, с первых дней брака с Рамриком, она лежала, погребённая заживо, в ледяном гробу среди снегов, – но вот теперь пришла весна и коснулась её губ, души, сердца. Она уже почти ничего не понимала, и перед глазами смешались зелёная дрожь листьев, и огоньки в его глазах, и рыжина волос. Солнечные блики – и тусклые переливы чёток, и она сама была как чётки в его руках – распадалась на части, чтобы потом…

– Почему вы хотите помочь? – прошептала она, бессильно оседая в его руки, чувствуя, как жарко слабеет тело. – Почему? Мы едва знакомы. Я… Почему?

– Потому что я люблю вас, – просто сказал он и снова улыбнулся этой странной, растерянной улыбкой. – Простите за это. Мне не хотелось навлечь на вас беду. На самом деле я этого не планировал… но так случилось, госпожа.

– Ну что вы, – прошептала она, сама не понимая толком, что говорит. – Я… рада.

И тогда он коснулся второй её руки – а потом привлёк к себе её всю, и Адела Ассели приникла к нему, растерянная, ошеломлённая, – а над ней дробилось беспощадное, яркое солнце, дрожали листья на тонких черенках и торжествующе, пронзительно пела и пела какая-то незнакомая ей птица.

Сорта. Шагающие сады

Третий месяц 725 г. от начала Стужи

Прошло несколько часов с известия о гибели Кьерки. Препараторы собирались в кабаке недалеко от Гнезда, чтобы почтить его память. Оставаться в Гнезде, там, где чашка Кьерки заняла место в созданном некогда им самим мемориале, не хотелось никому.

У нас с Эриком не было времени поговорить. Почти сразу после того, как мы вышли на улицу, Эрик ушёл – между нами не было сказано об этом ни слова, но я понимала: он вернётся к господину Мессе, чтобы завершить интервью. В одиночестве будет куда проще оторваться от слежки, а она наверняка установлена за ним.

– Побудь дома, Иде, – сказал он и, не обращая внимания на выходивших из Гнезда препараторов, на мгновение крепко обнял меня, поцеловал в макушку. – Я бы хотел остаться рядом с тобой.

И я тоже больше всего хотела бы тогда быть рядом с ним.

Я не пошла домой, не отправилась в кабак вместе с теми, кто вызвался подготовить всё к вечеру в память о Кьерки. Я видела, что Томмали уже почти ничего не соображает, что Маркус никак не может перестать плакать, как и некоторые другие бывшие рекруты, обязанные Кьерки столь многим… Им не помешало бы дружеское плечо. Я знала: не было способа почтить память Кьерки лучше, чем позаботиться о ком-то другом.

Но мне хотелось побыть одной.

Я шла по Химмельборгу куда глаза глядят и пыталась осознать безумную новую мысль: Кьерки нет.

Но Кьерки всегда был здесь.

Кьерки, мгновенно отдавший свой билет на бал, лишь бы меня утешить. Кьерки, бравший рекрутов под крыло. Устраивавший музыкальные вечера. Следивший, чтобы всем на пирушках было весело.

Это он часами выслушивал пьяные излияния отчаявшихся. Он не имел врагов – одинаково любил всех и обо всех заботился. Неудачи каждого он переживал как собственные, чужим успехам радовался как своим.

Он помогал всем и во всём – от выбора платья до внеочередного выходного. Он был в каждом уголке Гнезда… Он сам был Гнездом – домом, который можно обрести только в тепле другого человека.

Без него Гнездо станет просто общежитием. Зданием, относительно уютным.

Томмали сказала,