Ювелиръ. 1809. Полигон - Виктор Гросов

по ступеням, я ловил себя на странном ощущении, воздух здесь казался насыщеннее. Пахло воском неуловимым ароматом богатства, который невозможно синтезировать искусственно.

Лакей вел меня сквозь бесконечную анфиладу. Интерьеры меркли перед содержимым рам.

Стены были плотно зашиты шедеврами: Рембрандт, Рубенс, Тьеполо. Полотна, ради которых директора музеев будущего готовы были бы продать душу, здесь висели с небрежностью семейных фотокарточек. Проходя мимо, скользя взглядом по темным фонам и сияющим ликам, я физически ощущал плотность капитала, конвертированного в искусство. Юсуповы жили внутри музея, чувствуя себя в нем как рыбы в воде.

Наконец, процессия остановилась перед высокими белыми дверями с золоченой резьбой. Лакей торжественно распахнул створки:

— Мастер Григорий Саламандра!

Белый колонный зал, залитый светом из огромных окон, подавлял своим объемом. Белый мрамор, белая лепнина, белая мебель — и посреди этой ледяной роскоши два ярких пятна.

Хозяева.

В глубоком кресле, обитом голубым бархатом, восседала княгиня Татьяна Васильевна. Слухи не врали, но реальность оказалась интереснее: в свои сорок она легко дала бы фору молодым фавориткам. Статная, с точеным профилем и глазами, в которых светился острый, опасный ум. Шею обвивало ожерелье из жемчуга такого калибра, что мое профессиональное сердце пропустило удар.

В соседнем кресле, небрежно закинув ногу на ногу, расположился супруг — князь Николай Борисович. Живая легенда екатерининского века, дипломат и меценат, переживший трех императоров. Старик листал книгу в кожаном переплете, облачившись в домашний шлафрок из китайского шелка, чья стоимость, вероятно, превышала годовой бюджет моей мастерской.

Изрытое морщинами лицо застыло маской вселенской скуки. Однако стоило мне войти, он поднял глаза, и я наткнулся на цепкий, оценивающий взгляд. Так старый коллекционер смотрит на любопытный экземпляр.

Поклон вышел достойным — без лакейского подобострастия, с уважением. Как мастер приветствует знатоков.

— Ваше Сиятельство, княгиня. Ваше Сиятельство, князь.

Татьяна Васильевна отложила веер, разглядывая меня с нескрываемым интересом.

— Проходите, мастер, — ее голос оказался низким, грудным. — Мы ждали вас. Ваша «Лира»… она интригует.

Кивок в сторону столика, где в солнечном луче раухтопаз казался прозрачным, а золотые ветви горели огнем.

— Рад, что она обрела достойное пристанище, — отозвался я, приближаясь. — Однако красота требует технического обслуживания.

— Приступайте, — лениво бросил князь, не отрываясь от чтения. — Продемонстрируйте вашу магию. Секретарь запишет.

Из тени материализовался неприметный человек с блокнотом — управляющий.

Начался инструктаж. Здесь я был на своей территории, поэтому говорил четко, переключаясь в режим технического эксперта в ювелирном деле.

— Правило первое: стерильность. Механизм открытого типа, пыль для него — смерть.

Из кармана появилась мягкая кисточка из беличьего меха. Я продемонстрировал технику смахивания пылинок с эмалевых крыльев.

— Касание только ворсом. Никакой ветоши, никаких пальцев. Эмаль прочна, но торсионы подвеса тоньше волоса. Одно грубое движение — и полет прервется навсегда.

Управляющий скрипел пером, княгиня следила за манипуляциями, не моргая.

— Второе: терморежим. «Лира» оживает от тепла, но перегрев фатален. Избегайте каминных полок при растопленном очаге. Палец указал на микроскопические дренажные отверстия в корпусе.

— Третье: акустика. Серебро окисляется. Чтобы голос «Лиры» не тускнел, струны требуют ухода.

На свет появился флакон с винным спиртом и лоскут замши.

— Спирт. Исключительно чистый спирт. Никаких масел — они убьют резонанс.

Смочив замшу, я едва ощутимо прошелся по металлу. Струны отозвались чистым звоном.

— Слышите? Она поет.

Завершив демонстрацию и спрятав инструменты, я выпрямился. Презентация удалась: перед ними стоял эксперт, знающий цену своей квалификации.

Тяжелый том захлопнулся. Николай Борисович отложил книгу, и теперь в его взгляде не было и следа скуки.

— Любопытно, — проскрипел он. — Весьма любопытно. Вы рассуждаете о металле как о живой материи, мастер. Будто лечите пациента.

— Механизм и есть организм, Ваше Сиятельство. Только лишенный иммунитета. Он абсолютно беззащитен перед человеческой глупостью.

Князь хмыкнул, уголки губ дрогнули в подобии улыбки.

— Умен. И дерзок. Одобряю.

Он повернулся к супруге:

— Тати, ты оказалась права. В нем есть порода.

Княгиня одарила меня благосклонным взглядом.

— Благодарю, мастер. Теперь я спокойна за коллекцию. Но скажите… — она чуть наклонила голову, меняя ракурс атаки. — Неужели вы проделали этот путь лишь ради урока по удалению пыли?

Вопрос прозвучал мягко, но подтекст был очевиден. Они ждали истинной причины.

— Не только, — признал я,. — Мне было важно увидеть, в чьи руки попало мое творение. И я вижу, что руки эти — лучшие в Империи.

Лесть. Старый князь довольно крякнул.

— Хорошо сказано. А теперь, сударь, к делу. Ходят слухи, вы способны на чудеса. «Лира» — забавная вещица, женская утеха. Но мне нужно больше.

Он подался вперед, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. В выцветших глазах вспыхнул азарт хищника.

— Сотворите нечто для меня. Уникальное. Артефакт, которого нет ни у кого. Чтобы внуки ахнули, а враги удавились от зависти.

Ух ты! Сам начал! Наживка была проглочена целиком.

— Почту за честь, Ваше Сиятельство, — я почтительно склонил голову. — И идея, достойная вашего рода, у меня уже есть. Однако…

Пауза повисла в воздухе.

— Однако? — переспросил князь, нахмурившись. Это слово явно было редким гостем в его лексиконе.

— Однако мои руки связаны. Существуют две проблемы. И обе они, как ни парадоксально, касаются вопросов чести.

Князь и княгиня переглянулись. В этом доме слово «честь» имело реальный вес, конвертируемый в золото и кровь.

Николай Борисович откинулся на спинку кресла, сплетая унизанные перстнями пальцы в замок. Коллекционерский азарт в глазах угас. Этот человек умел слушать тишину.

— Говорите, мастер. Что может связывать руки творцу? Дефицит золота? Это поправимо.

— Не золото, Ваше Сиятельство, — я выдержал его взгляд. — Память. И старые долги.

Он приподнял бровь.

— Первая проблема — безделица, волею судеб осевшая в вашей коллекции. Старая серебряная фибула.

Княжеская бровь поползла еще выше.

— Фибула? Уж не та ли, которой пытался расплатиться Оболенский?

— Именно. Она принадлежала его дядюшке. Мне известно, что недавно вещь перешла к вам… скажем так, в счет покрытия карточного долга.

Лицо Юсупова исказила гримаса брезгливости пополам с иронией.

— Ах, этот Оболенский… Мелкий шулер с имперскими амбициями. Припоминаю. Когда векселя иссякли, он швырнул на сукно эту вещицу. Божился, что это ваша дебютная работа в столице, мастер. Уверял, будто со временем она переплюнет в цене алмазы. Я забрал ее скорее как курьез, дабы не срамить партнера публично. Валяется где-то в кабинете. Но вам-то она зачем? Создавая шедевры, выпрашивать назад пробу