Ювелиръ. 1809. Полигон - Виктор Гросов

— Для меня это не проба пера, — голос прозвучал тише, но тверже. — Это первый заказ, выполненный мною. Мой личный талисман. К тому же я дал слово прежнему владельцу, старику, для которого эта вещь — память рода. Вернуть ее — вопрос принципа.

Князь хмыкнул. Сентиментальность ремесленника его забавляла, но верность слову он ценил.

— Талисман. Что ж, капризы гениев требуют снисхождения. Оболенский переоценил ее стоимость, но раз она дорога вам… Забирайте. Мне он без надобности, я предпочитаю высокое искусство, а не суеверия.

— Благодарю. — Короткий поклон. — Однако существует вторая проблема. Более деликатная.

Предстояло пройти по лезвию бритвы.

— Она тоже касается князя Оболенского. В его доме служит женщина, кухарка Анисья. Вольная, по найму. Она — мать моего единственного ученика. Того самого мальчишки-курьера.

Княгиня Татьяна Васильевна встрепенулась. Включилось женское любопытство.

— И в чем же загвоздка?

— У парня золотые руки. Но работать он не может — мысли заняты матерью. Оболенский… скажем так, удерживает ее. Выдумал долг, шантажирует Управой благочиния и долговой ямой. Мальчишка извелся, инструменты валятся из рук. А мне для работы над вашим заказом нужен спокойный, сосредоточенный ассистент, а не комок нервов.

Я развел руками, изображая беспомощность.

— Моя цель — забрать ее к себе, покрыв любые издержки. Однако здесь вступает в силу этикет. Князь был моим первым заказчиком, и переманивание прислуги он воспримет как плевок. Скандалы, сплетни… Мне, человеку без титула, война с дворянством ни к чему.

Ложь конечно же. Я выставил себя скромным ремесленником, чтущим субординацию, а Оболенского — мелочным тираном, даже не называя его таковым вслух.

Сухой, каркающий смех Юсупова эхом отразился от мраморных стен.

— Обидеть Оболенского? — фыркнул старик. — Мастер, ваша деликатность граничит с наивностью. Этот человек должен половине Петербурга. Его обида не стоит и ломаного гроша.

Он повернулся к супруге:

— Тати, ты слышишь? Наш Оболенский воюет с кухарками. Какой пассаж!

Княгиня улыбнулась, правда глаза остались холодными льдинками. Мелочность она презирала органически.

— Фи, как это низко, — проронила она. — Удерживать женщину силой ради… Недостойно дворянина.

Юсупов вновь сфокусировал взгляд на мне.

— Выходит, вам нужна эта баба, чтобы подмастерье функционировал исправно?

— Именно так, Ваше Сиятельство. Проблема производственного процесса.

— Будет вам баба. И фибула будет. Вопрос решен.

Небрежный взмах руки, словно он отгонял назойливую муху. Проблема Оболенского исчезла, растворилась в могуществе рода Юсуповых. Теперь наступал черед платить по счетам.

— Но взамен, мастер… Взамен мне нужен заказ.

Николай Борисович подался вперед, лицо заострилось. Во внешности проступил потомок ногайских ханов — гордый, властный, требующий дани.

— Хочу печать. Личная гербовая печать. Но не та казенщина, что нарисована в Общем гербовнике для сенатских бумаг. Скука смертная. Я хочу истинный герб Юсуповых. Тот, что отражает нашу кровь, легенды и происхождение.

Он начал диктовать. Кажется, задача предстоит посложнее «Лиры».

— В верхнем поле — античная корона, никаких княжеских шапок. Мы древнее Романовых. Щитодержатели — львы. Настоящие, яростные хищники с оскаленными пастями. В лапах — стрелы. Не мечи, не кресты — стрелы степняков.

Голос старика окреп, налился силой:

— В пятом поле — крокодил. Да-да. Крокодил вместо льва. Символ Египта, тайных знаний, древности. А в шестом — баран вместо оленя. Золотое руно.

Он перевел дух.

— И главное. Восточный человек с соколом. Не молотобоец, как малюют эти бездарные герольды, а сокольник. Память о предках. О Великой Степи.

— Рисунок сложный, перенасыщенный деталями, Ваше Сиятельство, — заметил я, оценивая масштаб гравировки.

— Мне нужна жизнь! — перебил князь, рубя воздух ладонью. — Механическая настольная печать. При нажатии на рукоять для оттиска…

Он на секунду задумался, глядя в потолок. Я осторожно заметил, представляя его замысел:

— … лев должен разевать пасть. Сокол — расправлять крылья. Крокодил — бить хвостом.

— Реализуемо? — Быстро спросил князь.

Микромеханика. Кинетическая скульптура размером с кулак. Оживить геральдический бестиарий одним нажатием пресса. Это было безумие. При этом — великолепно.

— Смогу, — ответил я, чувствуя, как в мозгу уже начинают вращаться детали будущей конструкции. — Но потребуется время. И… специфические материалы.

— Берите что хотите. Золото, алмазы, лучшую сталь. Казна открыта. Сделайте мне эту вещь, Саламандра. Оплачу по-царски. О фибуле и кухарке забудьте — считайте, они уже у вас.

Сделка состоялась. Я получил защиту, неограниченный ресурс и заказ, который станет легендой.

Я поклонился.

Князь откинулся в кресле, излучая довольство. Он получил новую игрушку.

Сделка состоялась. Напряжение, державшее меня в тисках последние полчаса, начало отступать.

Татьяна Васильевна, наблюдавшая за мужским торгом с улыбкой сфинкса, поднялась.

— Николай, — в мягком голосе проступила сталь. — Полагаю, помощь мастеру не терпит отлагательств. К чему ждать очередного фортеля от Оболенского?

Она направилась к бюро из розового дерева. Серебряная чернильница, гербовая бумага, уверенный скрип пера — княгиня действовала быстро. Если слово князя было законом, то вмешательство его супруги напоминало яд.

Закончив, она присыпала чернила золотистым песком и, стряхнув его, протянула мне лист. Конверт остался открытым.

— Прочтите, мастер. Подойдет ли такой слог для защиты ваших интересов?

Почерк, острый, как стилет:

«Князь! Недавно я узнала, что у моего ювелира, месье Саламандры, есть отличный ученик. Я была удивлена тем, что у его лучшего ученика беда с матерью, что служит у вас. Фи, как это мелко — воевать с бабами и детьми из-за грошей. Недостойно истинного дворянина. Уладьте недоразумение немедленно. Мастер нужен мне спокойным и вдохновленным, а не расстроенным вашей скаредностью. Отпустите женщину, право слово. Если же ваш дом испытывает нужду в прислуге или средствах, дайте знать без стеснения — я пришлю десяток своих крепостных или покрою ваши издержки, дабы вы не позорились перед светом нуждой».

Гениальная пощечина, завернутая в бархат светского этикета. Намек на финансовую несостоятельность («пришлю крепостных», «покрою издержки») для такого гордеца и мота, как Оболенский, страшнее каторги. Отказ означал бы публичное признание себя нищим самодуром, не способным содержать штат. Смех в салонах Петербурга — худшее из наказаний. Жаль только, что сам Оболенский может воспринять это все как мою прямую вовлеченность в интригу против него лично. Но не прикажешь же княгине менять текст.

Демонстрация письма — знак особого доверия: меня делали соучастником казни.

— Это… убийственно, Ваше Сиятельство. — Я вернул лист с поклоном. — Он не посмеет отказать.

— Разделяю ваше мнение. — Холодная улыбка коснулась ее губ.

Сургуч запечатал конверт, приняв оттиск