Дикое поле - Ник Тарасов

фазу, но пока скрытую. Внутри лагеря завелась человеческая крыса. И эта крыса действовала не сама по себе, а по указке Григория или кого-то повыше, кому мой быстрый взлет встал поперек горла.

Я осмотрел периметр. Дверь хлипкая, замок — одно название. Окно затянуто бычьим пузырем. Зайти может любой.

В эту ночь я спал плохо. Точнее, дремал, как тревожный волк, вздрагивая от каждого шороха. Под рукой у меня лежала дубинка (крепкая палка) из орешника — «демократизатор», как я её мысленно окрестил. Самое гуманное и надежное средство убеждения в замкнутом пространстве.

Григорий думал, что я «баба», стирающая белье. Хах! Он не понимал, что продавец, выживший в хищном мире корпоративных акул и неадекватных клиентов, опаснее любого степного головореза. Потому что головорез полагается лишь на силу кулака и действует как придётся. А я буду бить по системе, с расчётом.

Но спать надо было чутко. Очень чутко.

Глава 4

Никифор вернулся на рассвете.

Старый пластун просто материализовался из утреннего тумана у ворот острога, опираясь на посох. Он шёл спокойно, не ускоряя шага. Его лицо, похожее на печёное яблоко, не выражало ничего, кроме смертельной усталости, но глаза… Глаза были черными дырами, видевшими то, чего видеть не следовало.

Я как раз заканчивал утренний обход «санитарной зоны», проверяя, вымыты ли котлы, когда он проковылял мимо. Мы встретились взглядами, Никифор чуть кивнул мне. Ноги его, перевязанные по моей методике с дёгтем, явно шли поправку, и он направился прямиком к избе моего сотника.

Внутри меня сработал внутренний аварийный индикатор: «Внимание. Критическая ситуация. Код красный».

Через минут десять меня вызвали.

В избе сотника, куда тот переместился после лекарской обители, пахло свежим хвойным лапником и тем самым спиртом, который я с таким трудом добывал по каплям. Батя сидел на лавке, опираясь спиной о стену, изнурённый, но собранный, взгляд его был ясным. Никифор стоял рядом, уже доложив суть.

— Садись, Семён, — тихо сказал сотник, кивнув на табурет. — Слушай вести. Гости едут. Незваные.

Общаясь с ними уже продолжительное время, я постепенно перенимал казачью атмосферу XVII века, а мужики в остроге — мои слова. Незначительно, не массово, но я ясно замечал, что это происходит.

— Татары? — спросил я, садясь на жёсткое сиденье.

— Они самые, — проскрипел Никифор. — Разъезд, но крупный. Голов сорок, а то и полсотни. Идут рысью, не таятся. Через три дня будут здесь. Может, раньше, если коней не пожалеют.

— И вот же напасть, в нашем остроге положение сейчас и так непростое, Семён, — продолжил сотник. — Напомню, как есть, чтобы без лишних надежд. Атамана нашего с есаулом Москва настоятельно попросила переместиться на срочное дело — порядок наводить, по царскому слову. Просьба такая, от которой не отказываются. А вторая сотня, вместе с частью наших, незадолго до прихода Никифора вышла в многодневный карательный поход.

Он вздохнул и помолчал секунду, наклонившись вперёд и оперевшись ладонью здоровой руки на колено.

— Вот и всё. В остроге за старшего остался я, пока так. Не мёд, конечно, да выбирать не из чего. Рассчитываем только на себя.

Я быстро прикинул цифры. У нас, получается, в строю с нашей сотни примерно три десятка боеспособных, включая мой «лысый спецназ» и ещё несколько трезвых и ходячих. Остальные либо на стенах, либо в походе, либо лежат с ранами после прошлых вылазок и с отравлениями. Пятьдесят татар — это много. Это чертовски много для полевого столкновения с нашим доступным количеством людей. Вот будь у нас Джон Уик с карандашом в руке в помощь, разговор был бы совсем другой. А так… проблема.

— Значит, сидим в осаде? — предположил я. — За стенами отсидимся, пищалей хватит.

Сотник поморщился, и было видно, что это движение отдалось болью в его плече.

— Не выйдет, сынок. Острог им ни к чему. Под стенами они день потеряют, людей положат, а добычи ноль. Они, верно, не за этим идут. Поганцы по балкам пойдут, в обход, к дальним хуторам. Там бабы, запасы, скотина. Если пропустим — вырежут всех и уйдут в степь. Догоняй потом ветра в поле. Их надо встретить. Перехватить до того, как они к хуторам выйдут.

Он снова помолчал, тяжело дыша.

— Я не в строю, Семён. Пробовал — не то. Слабость, саблю не удержу. И в шею «стреляет» время от времени, аж скулы сводит, когда рукой двигаю.

Он посмотрел на меня давящим взглядом.

«Типичная нейропатическая боль…» — подумалось мне.

— Ты поведешь, — решительно молвил сотник.

У меня внутри всё оборвалось от мысли о такой степени ответственности. Одно дело — наводить порядок в казарме и учить мужиков руки мыть. И совсем другое — командование боевым подразделением в полевых условиях против маневренного, жестокого противника, который в седле родился. Я — продавец фенов и телевизоров. Я — фельдшер. Я — айкидока-любитель. Но я не военный тактик XVII века.

— Батя-сотник, я не… — начал было я.

— Ты, — перебил он жестко. — Больше некому. Другой десятник может в «лаву» броситься и погубить людей. Чтобы шашкой помахать да удаль показать. А ты… ты думаешь. Я видел, как ты думаешь, видна воинская смётка. Ты людей бережёшь. Бери свой десяток. Бери боеспособных казаков с других десятков. И прижми их в Волчьей Балке так, чтоб не вывернулись.

Это было внезапное назначение на должность антикризисного управляющего в компанию, которая уже летит в пропасть. Но отказываться было нельзя. Это был приказ.

— Как велишь, — кивнул я, мгновенно переключая режим с «паники» на «решение задач». — Волчья Балка. Это узкое место?

— Узкое, — подтвердил Никифор. — С одной стороны осыпь каменная, с другой — ручей топкий. Всадникам там не развернуться, пойдут по двое-трое.

— Принял, — я встал. — Значит так. Мне нужны полномочия. Полные. Чтобы никто, ни одна живая душа не смела вякнуть поперек моего слова. Иначе я за исход не ручаюсь.

Сотник взял свой пернач — символ власти — и протянул мне здоровой рукой.

— Бери. Отныне ты наказной сотник на этот поход. Кто ослушается — головой ответит. Иди, готовься. Времени мало у тебя. Я сейчас ещё остальных десятников оповещу.

Я принял пернач. Увесистый, с холодной, ребристой рукоятью. Это был символ того, что теперь ответственность за жизни этих людей, за хуторских баб и детей висит на мне. На консультанте Андрее, который еще