Дикое поле - Ник Тарасов

— Доклад по потерям, — хрипло произнес я, оборачиваясь к десятникам.

Остап обошел своих. Вернулся через минуту, лицо его было черным от копоти, но в глазах светилось уважение.

— Убитых нет, наказной. Троих зацепило, но легко. Ещё одного лошадью придавило, рёбра, похоже, поломало или треснули, но дышит. Лошадь скинули.

— У меня трое, — виновато отозвался Митяй. — Стрела в плечо у Савки, Тараса саблей по касательной задели, а вот Захару руку покромсали, воет от боли. Татарский ятаган, нацеленный в голову, он встретил правой рукой. Ну и всё, кисти нет. Мы ему перетянули обрубок кушаком.

— Показывайте, — сказал я, подходя к раненым.

Савка, тот самый, что порывался бежать, сидел на земле, баюкая руку. Стрела вошла неглубоко, в мышцу.

— Жить будет, — констатировал я, осмотрев рану. — Кость цела. Промоем вином хлебным, зашьем. Тарас — царапина. Смазать дёгтем. Захар… тут серьёзнее — кисти нет. Крови потерял много, похоже — взгляд мутный. Держись, брат, мы тебя починим. Следить, чтобы предплечье у основания было крепко перетянуто, рану обильно промыть чистой водой и потом вином хлебным, прижать аккуратно чистой тряпицей из медицинских запасов. А перед этим дать палочку прикусить — будет больно. Давать воды понемногу. Нести на носилках. Прохор! Где Прохор?

— Я здесь, наказной, — отозвался мой помощник по делам эскулапным.

— В лекарне сразу же убери жгут, стерильно проведи ему зашивание, сделай перевязку с алкоголем, будь аккуратен с раной. Не забудь перед этим начисто вымыть свои руки. Дай чуток воды попить. Руку зафиксируй. И покой, тепло. Пусть попробует поспать. Не давай пить алкоголь — это расширяет сосуды.

Это была грубая полевая хирургия, без наркоза, на чистом шоке и надеждах. Я не нейрохирург и сшить нервы, восстановить функциональность пальцев в XVII веке было фантастикой хлеще самого факта моего попаданчества. Принимаемые мною меры были единственным способом спасти его от гниения и смерти.

— А тот, которого конём придавило? — спросил я Остапа.

Мы подошли к парню. Это был Федька, совсем молодой, из новеньких. Он лежал, постанывал от боли, дышал тяжело. Я его осмотрел, пощупал рёбра, послушал дыхание, приложив ухо к его груди.

— Ты везунчик. Лёгкое, похоже, не пробито, но есть сильный ушиб. Возможно, трещины в рёбрах, — сказал отчётливо я. — На носилки его. Аккуратно. Повязку вокруг груди сделайте. Не сильно. Не трясти. В лекарскую избу положить, обеспечить покой, как и Захару.

Я оглядел поле боя. Пейзаж был достойный кисти Верещагина. Десятка два людских тел в пестрых халатах, примерно столько же лошадиных туш. Грязь, кровь, кишки.

Но мои люди стояли. Все. До единого. Грязные, уставшие, в порванной одежде, но живые.

— Ну что, орлы, — сказал я громко, обращаясь ко всем. — Поздравляю. Выстояли. Победа за нами.

По рядам прошел гул одобрения. Кто-то несмело ухмыльнулся, кто-то перекрестился.

— А теперь — самое приятное. Награда, — я обвёл рукой поле боя. — Сбор трофеев. Оружие, доспехи, уцелевшие кони, кошельки. Всё в общий котёл, делим по справедливости. Десятники, проследить, чтобы никто не крысятничал. За утаённую монету — руку отрублю. Только в темпе — нам нужно доставить тяжело раненных в острог как можно скорее.

Работа закипела. Усталость как рукой сняло. Трофеи — это святое. Это зарплата, премия и социальный пакет в одном флаконе.

Я подошел к убитому командиру татар. Перевернул тело носком сапога. Халат был испорчен грязью и кровью, но пояс с серебряными накладками и кинжал с камнями в рукояти стоили целое состояние.

— Хороший улов, Семён, — раздался голос Остапа. Он подошёл, вытирая топор пучком травы. — Знатно ты его чеканом приложил. Чисто.

Он протянул мне руку — широкую ладонь рабочего человека, мозолистую и жесткую.

— Спасибо, наказной. Если б не твое «стоять», нас бы в капусту порубили. Я ж думал, снесет нас. А оно вон как… Стена.

Я пожал его руку. Крепко.

— Наука, Остап. Сашко Македонский знал, что делал.

Остап хмыкнул, глядя на меня с прищуром.

— Может и знал. Но вывел нас ты. И пацанов моих сберег. Это я запомню.

Митяй подошел боком, виновато потирая ладони.

— Семён… ты это… прости, что я там… ну, побежал. Горячка.

Я посмотрел на него. В его глазах больше не было дерзости. Был страх и благодарность. Он понял, что я спас ему жизнь.

— Проехали, Митяй. Но в следующий раз за такое голову оторву. И скажу, что так и было. Понял?

— Понял, батя-наказной. Век буду помнить.

— Идите, работайте. У нас еще санитарная обработка и эвакуация раненых. А! Коней побитых — сколько можем мяса забрать — всё забираем!

Вскоре мы уже возвращались в острог.

Впереди шли мои «лысые», гордо неся на пиках трофейные шлемы. Следом тянулись повозки с трофеями — хорошим железом, кольчугами, седлами, мясом. В поводу вели семерых отличных степных скакунов, чудом уцелевших в мясорубке. Сзади на носилках и волокушах бережно несли наших раненых.

Ни одного трупа с нашей стороны. Этот счёт казался фантастикой. Статистической аномалией. Но это была реальность, созданная жёстким расчётом и дисциплиной.

Когда мы подходили к воротам, на стены высыпали все, кто мог ходить. Открыли ворота. Нас встречали молчанием — сначала не поверили, что вернулись все. А потом, когда разглядели трофеи и живые, хоть и побитые лица, грянуло такое «Ура!», что, казалось, бревна частокола задрожали.

Я ехал на Гнедом, держа пернач на виду, чувствовал взгляды. Восторженные — от молодых. Уважительные — от стариков. И где-то там, в толпе, наверняка были завистливые и злобные взгляды тех, кому мой успех был поперек горла.

Но сейчас мне было плевать. Я сделал то, что должен был: сохранил команду и вернулся с добычей.

Я слез с коня у избы сотника, бросил поводья подскочившему салаге и вошёл внутрь. Батя не спал. Он лежал, глядя в потолок, и ждал.

— Вернулись? — спросил он, не поворачивая головы.

— Вернулись, Тихон Петрович. Все.

— Все? — он дернулся, приподнимаясь рывком. — А татары?

— Разбил. Половину положили, остальные ушли в степь, зализывать раны. Трофеи богатые. Кони, оружие.

Сотник закрыл глаза. По его щеке, заросшей седой щетиной, скатилась слеза.

— Ну, Семён… Ну, чёрт ты этакий… Я ж свечку за упокой ставить хотел. Думал, ляжете там все…

Он взял мою руку своей здоровой ладонью и крепко сжал.

— Спасибо, сынок. За людей спасибо.