Барин - Юрий Александрович Уленгов

Мы прошлись по деревне. Сабуров шагал широко, по-хозяйски, оглядывая всё с профессиональным интересом — и не просто оглядывая, а оценивая. Бывший офицер, воевавший с турками, французами и на Кавказе, повидавший крепости и редуты покрепче моего частокола, — он смотрел и прикидывал, как военный.

— Бойницы — это правильно, — кивнул он, остановившись у частокола. Заглянул в одну, примерился. — Низковато. Кто тебе их пилил, пацаныва, что ли? Мужику даже среднего росту нагибаться придётся. Пусть пацаны твои хоть скамью какую подставляют, когда пилят…

— Учту, — сказал я. Дельное замечание, чёрт побери. Сам не додумался до такой мелочи — а оно вон как выйти могло бы…

— Ров неплох, — Сабуров подошёл к краю, глянул вниз. — Но стенки отвесные делай, не покатые. На покатую мертвяк, может, и вскарабкается. На отвесную — хрен. Да и углубить бы ещё немного…

— Мужики и так с ног валятся, — мрачно ответил я.

— А мертвяки не валятся, — резонно заметил Сабуров. — Засеку делаешь? Тоже правильно. А это у тебя что? — он ткнул пальцем в сторону козел, на которых лежала пушечка, пока ещё без станка и вертлюга. — Никак фальконетик?

— Фальконет. Вот, вышку доделаем, вертлюг сладим, поставим…

— Хорош! — Сабуров подошёл, похлопал по стволу, заглянул в дуло. — Ну ты даёшь, Дубравин! Это ж бронза, старое литьё. Знатная штука. Картечью зарядить — и в упор по толпе… — Сабуров аж зажмурился и едва не облизнулся, предвкушая эффект. — Это, брат, серьёзно. Одним залпом десяток положить можно, а то и больше… Если повезёт, конечно…

— И если порох будет, — отчего-то настроение моё делалось с каждой минутой всё мрачнее.

— Да, — Сабуров помрачнел. — Порох — это вечная песня. У меня тоже негусто. Ладно, пошли, покажешь дом.

Мы дошли до барского дома, поднялись на крыльцо. Сабуров шагнул в сени — и остановился.

По коридору первого этажа носились двое мальчишек. У стены сидела баба с грудным ребёнком на руках. Из гостевой тянуло кашей и звучал приглушённый женский разговор. Из кухни выглянула Марфа, увидела незнакомого громилу в шинели с саблей — и скрылась обратно.

— Это что у тебя тут? — Сабуров огляделся, задержав взгляд на бабе с грудным ребёнком. — Лазарет? Богадельня?

— Беженцы. Бабы и дети, как видишь. Больше негде было разместить — пустил на первый этаж.

Сабуров посмотрел на меня — внимательно, без обычной своей ухмылки, потом перевёл взгляд на мальчишек, которые, завидев громилу в шинели, притихли и прижались к стене.

— Ну-ну, — проговорил он. Больше не сказал ничего, но по тону было ясно, что молодой Дубравин в его глазах только что поднялся на ступеньку. Может, на две. Даже удивительно. Интересно, что такой, по сути, неплохой мужик делает в компании Козодоева?

Мы поднялись на второй этаж, в кабинет. Сабуров огляделся, глянул на камин, на стол и шкаф с книгами, и удовлетворённо кивнул.

— А ничего так. Уютненько, — он подошёл к стене, на которой висела моя схема фортификации, и заложил руки за спину, разглядывая. — Ров, вал, засека… Бойницы, вышечки… Толково, толково. Это ты рисовал? Кто тебя учил фортификации, Дубравин?

Сабуровская фамильярность звучала весело и необидно. В какой-то мере даже развлекала. Действительно, прямой мужик. Как штык. Что на уме — то и на языке. Наверное.

— Второй кадетский корпус, — ответил я, усмехнувшись.

— Ну, для кадетского корпуса — вполне. Для действующей армии — маловато, но ты, слава богу, не против армии обороняешься. Против мертвяков — сойдёт. Хотя… Для грамотного инженерного обеспечения обороны обособленного объекта, коим твоё, с позволения сказать, поместье, и является, недостаёт нескольких важных моментов. Может, ты, конечно, их и предусмотрел, но на схеме я их не вижу. И первое — это дозоры. Если мужики твои зевнут — сожрут вас всех, ни за понюшку табаку сгинете. Нужно за частокол выставить дозорных, по одному на каждое вероятное направление подхода, — в Сабурове явно проснулся военный, и он заговорил тем характерным полуказенным языком, который я, покинув свой второй кадетский, уже и слышать отвык. — В полуверсте, а то и в версте. И, желательно, конных.

— Далее — продолжал он, — надобно организовать систему боевого управления. Чтоб все твои мужики, которых ты расставишь, когда зоны огневого поражения определишь, знали, по какой команде стрелять, по какой портки сушить, а по какой — драпать. Заряжающего к каждому приставь, смену назначь… Определи тех, кто будет боеприпасы подносить, кто — воду, если понадобится… Помощь, опять же, медицинскую нужно предусмотреть. У нас-то тут не турки, если мертвяк кого кусил — тот труп уже, почитай, но ведь кто-то себе в ногу стрельнёт, кто-то на собственный штык наткнётся… Помощь оказать нужно, хоть и лопухи. Ну и куда баб с детями и стариками убрать, тоже подумай. Чтоб, если вдруг мертвяки прорвались… Ну, ты понимаешь сам, — Сабуров подкрутил усы и глянул на меня.

Я стоял, смотрел на Сабурова, и на лицо моё наползала идиотская ухмылка.

— Не пойму, я смешное говорю что ли? — почти обиделся Сабуров.

— Ни в коем случае, — я покачал головой, шагнул к шкафу и достал из него бутылку крымского. — Всё ты верно говоришь, Дмитрий Александрович, — открыв бутылку, я взял два фужера, плеснул и протянул один Сабурову. — Сразу видно, что офицер ты дельный. Вот только забыл ты вещь одну. Ну, или вовсе не подумал, — я сел в кресло, знаком пригласив присаживаться и Сабурова. Тот уселся, кресло жалобно скрипнуло под его весом.

— Ну какие дозоры? Какие смены, какие заряжающие? У меня мужиков двадцать пять душ, и те с пришлыми. Тут бы на бойницы хватило… А ты — дозоры, посыльные… — тяжело вздохнув, я качнул бокалом в сторону Сабурова. Тот, слегка стушевавшись, потянулся навстречу, чокнулся, выпил одним глотком. Крякнул.

— Хорошее вино. Козодоевское?

— Козодоевское.

— Узнаю. У Михал Васильича вкус отменный, чего уж. — Сабуров откинулся на спинку и ещё раз посмотрел на схему моей «фортификации».

— Н-да. Прав ты, Александр Алексеевич. Что-то зарапортовался я. Двадцать пять мужиков, говоришь? — он покачал головой и цокнул языком. — Уходили бы вы отсюда. Не удержите. Как говаривал наш полковник