Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Я выбрала самую простую, ровную, без фигурки, и протянула девочке.

Она посмотрела на мать. Та колебалась. Толпа смотрела на меня, на ребёнка, на свечу. Любой мой жест могли потом пересказать как жадность или как попытку купить жалость. Я не стала снижать цену на товар Ульяны без права.

— Одну куну я запишу как оплату, — сказала я. — Вторую добавлю из своих денег мастеру. Скидку дала не ярмарка, а я лично. В книге так и будет.

— Какая ещё книга? — спросил кто-то.

Остап, к моему удивлению, сам достал небольшой лист, уголь и положил на прилавок.

— Торговая запись, — буркнул он. — Кто купил, что купил, за сколько. На честном ряду без записи нельзя.

Девочка положила монету. Маленький звук меди о доску оказался первым настоящим звуком торговли на этой площади. Я взяла уголь, записала: “Свеча простая — работа Ульяны Медовой. Цена две куны. Покупатель внёс одну. Одну добавила хозяйка”.

Когда я поставила точку, в глубине прилавка что-то тонко звякнуло — слабо, только для тех, кто стоял рядом. Скорее как серебряная нитка коснулась стекла. Но Остап услышал. Я увидела, как он резко поднял глаза на вывеску. Люди у ворот тоже притихли.

— Что это было? — шепнула девочка.

Я не успела ответить. Ульяна Медовая стояла у входа на площадь.

Она пришла без спешки, в тёмной тёплой шали, с корзиной в руках. Люди расступались перед ней не потому, что она просила, а потому что помнили. Она подошла к прилавку, посмотрела на свою дощечку, на запись, на девочку со свечой, а потом на меня.

— Одну куну добавлять не надо, — сказала она. — Пусть будет первая покупка с благословением ряда.

— Тогда это ваше решение как мастера, — ответила я и зачеркнула последнюю строку. Рядом написала: “Мастер снизила цену первой покупательнице”.

Ульяна прочла, кивнула и поставила на прилавок свою корзину.

— Пишите дальше, хозяйка. Медовые пряники — три куны за пару. Фигурные свечи — по две. Большие свечи для дома — пять. Кто скажет, что дорого, пусть сам день у горячего воска постоит.

В толпе раздался первый настоящий смешок. Не злой. Неловкий, но живой.

Мужчина с тростью шагнул вперёд.

— Ульяна Семёновна, вы уверены, что хотите связываться с…

— Я уверена, что своё имя знаю лучше вас, — перебила она. — А вот вы, любезный, если будете стоять у прилавка и не покупать, отойдите. Покупателю место загораживаете.

Остап отвернулся, но я заметила, как у него дрогнули плечи. Мне показалось, он впервые за день сдерживал не злость.

После этого торг не ожил чудом. Люди по-прежнему больше смотрели, чем покупали. Кто-то спрашивал цену и уходил. Кто-то подходил к табличке с угрозой и шептался. Люди Златы пытались перебивать, громко считали мои неудачи, спрашивали, сколько рядов можно открыть тремя корзинами, и интересовались, не собираюсь ли я продавать снег с печатью Вороновых. Но теперь возле прилавка стояла Ульяна, и каждую насмешку она встречала таким взглядом, что шутники быстро теряли охоту продолжать.

К середине дня пришёл мальчик с пучком берестяных коробов. Его звали Федот Коробейник. Он не был в старых списках, но сказал, что его отец держал место возле второго ряда, пока “новый порядок” не сделал взнос невозможным. Принёс всего шесть коробов, кривоватых, но крепких.

— Я не торговать, — сказал он, краснея. — Я посмотреть.

— Смотри, — ответила Ульяна. — Только руки у тебя не для смотрин. Выкладывай.

Федот посмотрел на меня. Я кивнула на свободный край ткани.

— Назови цену сам.

— Сам?

— Это честный ряд.

Он назвал так мало, что Ульяна возмущённо цокнула языком и заставила пересчитать. Люди засмеялись уже свободнее. Федот поставил цену повыше, и один короб тут же купила та самая женщина, что утром шепталась у ворот.

Потом пришла Аглая Свечница. Не с товаром — с претензией. Высокая, тонкая, с красными от холода веками и узким лицом. Она встала напротив Ульяны и сказала, что её имя не имеет права лежать на прилавке без её согласия. Я извинилась и предложила убрать дощечку. Аглая ждала спора, а получила выбор. Это сбило её сильнее любой дерзости.

— А если оставлю? — спросила она.

— Тогда рядом напишем, что вы пришли сами и пока не торгуете. Место не продаётся, не передаётся и не считается пустым до вашего решения.

Она смотрела на меня долго. Потом вытащила из сумки пять тонких свечей, связанных суровой ниткой.

— Пробные, — сказала она. — Дорого не ставьте.

— Цену называете вы.

— Тогда четыре куны за связку.

Ульяна открыла рот, но Аглая подняла палец.

— Не начинайте. Я знаю, сколько стоит моя работа.

Второй звон прозвучал, когда я записала имя Аглаи. Такой же тонкий, серебряный, пришедший не от колокола, а из-под досок, из старого прилавка, из самой линии ряда. На этот раз его услышали все. Гул разговоров оборвался. Даже люди Златы замолчали.

На вывеске над воротами не вспыхнули буквы, но круглый знак под ней отозвался слабым светом, едва заметным в дневном сером воздухе.

— Порча, — громко сказал мужчина с тростью. — Старое место чудит, а вдова уже готова объявить это правом.

Ратмир появился у ворот в тот самый момент, когда он произнёс эти слова.

Он вошёл на площадь без сопровождения, в тёмном дорожном кафтане, с печатной папкой под рукой. Я не знала, сколько он слышал, но по тому, как разошлись люди, поняла: достаточно было самого его появления. Мужчина с тростью сразу убрал улыбку.

— Если у вас есть заявление о порче городского имущества, — сказал Ратмир, — можете подать его в управу письменно. С именем и подписью.

— Я лишь выразил мнение.

— Тогда выражайте так, чтобы его можно было записать.

Мужчина не ответил. Зато Злата Ружинская ответила бы красиво, подумала я. Её люди пока только учились.

Ратмир подошёл к прилавку. Его взгляд прошёл по дощечкам, товару, торговой записи, табличке с угрозой. На последней он задержался.

— Вы всё-таки положили её здесь.

— Да.

— И как действует?

— Привлекает покупателей хуже пряников, но лучше пустого прилавка.

Ульяна издала короткий смешок. Ратмир посмотрел на меня так, будто хотел сделать замечание, но передумал.

— Совет прислал запрос о состоянии ярмарки, — сказал он. — К