Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Дом Ульяны Медовой стоял на углу, где сходились две узкие улицы. Низкий, тёплый на вид, с окнами, за которыми горел ровный жёлтый свет. Над дверью висела деревянная дощечка с вырезанными сотами и свечой. Изнутри пахло мёдом, пряниками и горячим воском. Запах был такой уютный, что я на мгновение почувствовала не голод, а тоску по месту, где человеку рады до того, как он успел что-то доказать.

Остап постучал. Один раз. Второй. Изнутри донёсся женский голос:

— Если за долгами, идите к тем, кто их придумал.

— Ульяна, это я.

— Тем более уходи, Остап. Ты мне уже приносил хорошие вести. На всю жизнь хватило.

Он поморщился.

— Со мной госпожа Воронова.

За дверью стало тихо. Потом щёлкнул засов, но дверь открылась не полностью, а на ширину ладони. В щели показалось лицо пожилой женщины с гладко убранными седыми волосами и тёмными, внимательными глазами. Маленькой она не была, несмотря на возраст: держалась прямо, подбородок высоко, руки в переднике крепкие, рабочие. Увидев меня, Ульяна не поклонилась.

— Нет, — сказала она.

— Я ещё ничего не попросила.

— А я уже ответила.

Дверь начала закрываться. Я успела поставить ладонь на косяк, не внутрь — просто на дерево рядом, чтобы не дать себе отступить.

— В старой книге сборов ваше имя вычеркнули, — сказала я.

Ульяна замерла. Дверь осталась приоткрытой.

— Моё имя вычеркнули не в книге, госпожа. Моё имя вычеркнули на площади, при людях, которые ели мой хлеб и грели руки у моих свечей.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. Вас там не было.

Остап шумно втянул воздух, но я подняла ладонь, останавливая его. Он был прав вчера: я пришла последней. И если начну спорить с чужой болью, не получу даже разговора.

— Не была, — сказала я. — И не могу сделать вид, что это не имеет значения. Но вчера я нашла запись: “Ульяна Медовая — хранительница медового ряда, право подтверждено старым кругом”. Потом кто-то зачеркнул её другим почерком и написал, что вас вывели за нарушение порядка.

Лицо Ульяны не изменилось, но пальцы на краю двери сжались.

— Кто вам это показал?

— Старые книги лежали в весовой. Остап открыл тайник. Ратмир Соколецкий опечатал их своей печатью.

— Пристав? — В её голосе появилась осторожность. — Зачем ему пачкаться о ярмарочные дела?

— Он говорит, что следит за законностью.

Ульяна впервые посмотрела не на меня, а на Остапа.

— И ты ей веришь?

— Нет, — буркнул он. — Но книги настоящие.

— Я пришла не просить вас простить Соломею Воронову, — сказала я, пока дверь снова не закрылась. — И не требовать, чтобы вы вернулись. Я пришла предложить вам честный ряд на один день.

— На один день? — Ульяна усмехнулась. — Какая щедрость.

— У меня нет денег открыть сезон. Нет людей. Нет поддержки. Но есть знак, который вчера назвал меня хозяйкой, и книги, где видно, что мастеров вычёркивали. Если я не открою хотя бы один ряд, Совет скажет, что ярмарка мертва, а потом отдаст её тем, кто убивал её годами.

— А если откроете один ряд?

— Тогда у нас появится не победа. Только свидетельство, что ярмарка ещё может торговать.

Ульяна смотрела долго. Из глубины дома донёсся тонкий треск фитилей, где-то на столе стукнула деревянная ложка. Я не давила. Мне очень хотелось сказать больше, убедить, пообещать, поклясться, но я уже понимала: люди, которым годами врали, верят не словам, а тому, что человек готов потерять.

Я развязала платок и достала серьги с гребнем.

— Это всё, что у меня есть из вещей, которые можно продать быстро. Мне нужны свечи, несколько пряников или хлебцев для первого прилавка, ткань, чтобы прикрыть доски, и ваше имя над местом. Если вы не хотите стоять рядом со мной, дайте мне хотя бы право положить вашу дощечку на честный ряд. Покупатель должен видеть, чей труд перед ним.

Ульяна посмотрела на украшения, потом на меня.

— Вы хотите купить моё имя серьгами?

— Нет. Я хочу заплатить за товар и не просить подаяния.

— Вы хоть понимаете цену свечей ручной ливки?

— Нет. Поэтому цену назовёте вы. При всех, если придёте. В этом и будет честный ряд.

Остап закашлялся, пряча реакцию. Ульяна открыла дверь шире. За её спиной виднелась мастерская: столы, формы для свечей, ряды медовых фигурок, аккуратно сложенные корзины, пучки травы у потолка — сухие, пахучие, скорее для аромата, чем для пользы. Я запретила себе задерживать взгляд на этих пучках, чтобы не увести историю туда, куда нельзя. Здесь были ремесло, тепло и руки женщины, которую лишили места.

— Входите, — сказала Ульяна. — Но если начнёте говорить как Совет, выставлю обоих.

В мастерской было жарко после улицы. Ульяна поставила передо мной кружку горячего взвара из ягод и корицы. Я осторожно взяла её обеими руками, чувствуя, как от тепла оживают пальцы. Остап остался у двери, будто боялся присесть без разрешения. Ульяна заметила, молча кивнула на лавку, и он сел с видом человека, которому сделали одолжение и одновременно напомнили старый долг.

Мы торговались почти час.

Не спорили — именно торговались. Ульяна называла цену за свечи, я считала монеты. Она добавляла корзину медовых пряников, я просила меньше, но с правом поставить её имя. Она требовала ткань вернуть к вечеру, я обещала вернуть или отработать на ремонте ряда. Когда я предложила гребень в залог, она неожиданно оттолкнула его обратно.

— Это господская вещь. На ярмарке от неё толку мало.

— А серьги?

— Серьги возьму за свечи и пряники. Но не за имя.

— А за имя?

Ульяна подошла к стене, сняла с крючка старую деревянную дощечку и положила передо мной. На ней было вырезано: “Ульяна Медовая”. Буквы потемнели от времени, но держались крепко.

— За имя вы сегодня при всех скажете, что моё место было отнято нечестно. Не шёпотом в избе. Не после победы. На площади. Пока вас будут освистывать.

Горло сжалось. Это было больше, чем я ожидала. И именно поэтому было правильно.

— Скажу.

— И если ваш пристав отвернётся?

— Всё равно скажу.

— И если Остап промолчит?

— Тогда скажу громче.

Остап недовольно зашевелился