Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Он долго молчал. Ветер трепал края его тулупа, на бороде оседали снежинки. Потом он отвернулся к весовой избе.

— Книги, что были на виду, забрали после закрытия. Но старые книги лежали в весовой. Если крысы не съели и люди не вынесли.

— Покажите.

— Зачем мне помогать вам?

Вопрос был честным. Я ответила тем же:

— Затем, что если я провалюсь, ярмарку заберёт Совет. А потом, скорее всего, Злата Ружинская. Если вы пришли сюда только посмотреть, как я падаю, можете стоять у ворот. Если вам нужна правда, помогите найти её в бумагах.

Остап сжал посох. Я видела, как в нём боролись давняя злость и понимание, что другого шанса может не быть. Он не верил мне, но Злате, кажется, верил ещё меньше.

— У весовой замок другой, — буркнул он наконец. — Ваши красивые ключики не подойдут.

— А ваш?

Он показал связку на поясе.

— Мой подойдёт. Пока его не отобрали.

Весовая изба стояла на левой стороне площади. Дверь разбухла от сырости и мороза, поэтому Остапу пришлось навалиться плечом, чтобы открыть. Внутри было темно. Ратмир зажёг дорожный фонарь, и желтоватый свет выхватил из сумрака низкий потолок, пустые крюки, старые весы с потемневшими чашами, длинный стол и шкаф у стены. На полу лежала солома, давно ставшая серой. В углу кто-то оставил сломанную метлу, а рядом валялся кусок таблички с половиной имени: “…рина Пряд…”

— Здесь считали сборы? — спросила я.

— Здесь взвешивали товар, записывали места, принимали взносы за ряд, — ответил Остап. — Когда порядок был.

Он подошёл к шкафу, провёл ладонью по боковой стенке, нащупал скрытую защёлку и потянул. Доска отошла с сухим треском. За ней оказался узкий тайник, куда были втиснуты три книги в потрескавшейся коже.

Я почувствовала, как сердце ударило сильнее.

— Почему их не забрали?

Остап вытащил первую книгу, сдул пыль и положил на стол.

— Потому что те, кто забирал, не знали, где искать. Старые ярмарочные книги не держали рядом с городскими отчётами. Их прятали от лишних глаз.

— От Совета?

— От всех, кто считал чужой труд своей кормушкой.

Ратмир поставил фонарь ближе. Я раскрыла книгу и осторожно провела пальцем по странице. Почерк был ровный, крупный. Год, имя мастера, ряд, место, взнос, отметка о долге или льготе. Первые страницы выглядели спокойно. Люди платили немного, многие имели постоянные места. Иногда вместо денег ставили пометки: “работа на общие навесы”, “ремонт колодца”, “свечи для первого звона”. Это была не просто бухгалтерия. Это была жизнь места, где каждый знал, что вложил и что получил.

Вторая книга оказалась другой. Почерк менялся чаще. Суммы росли. Рядом с именами появлялись пометки: “задержал плату”, “место передано”, “право утрачено”, “не явился”. Я пролистывала страницы, и внутри крепло неприятное чувство. Слишком много людей вдруг “не являлись”. Слишком часто места переходили не к новым мастерам, а к пустым номерам.

— Вот, — сказала я и повернула книгу к Ратмиру. — Смотрите. Мирон Ткач платил три гривны за ряд. В следующем году с него требуют девять. Потом стоит отметка, что он не явился. Но через страницу его место записано за городским управлением. Почему не за другим ткачом?

Ратмир наклонился над книгой.

— Потому что место могли оставить в резерве.

— Двадцать семь мест подряд?

Он не стал отвечать сразу. Остап придвинулся ближе, и его лицо потемнело.

— Я говорил, — сказал он. — Говорил, что так нельзя. Мне ответили, что новый порядок утверждён Советом.

— Кто принёс новый порядок?

Остап отвёл глаза к окну, где за мутным стеклом темнела площадь.

— Управляющий от Воронова.

— От моего мужа?

— От его имени.

Я замерла. Вот она, ловушка. Все считали, что решения шли от дома Вороновых. А если сам Всеволод пытался их отменить перед смертью, значит, кто-то пользовался его именем или печатью.

— Как звали управляющего?

— Савватий Кривец.

Имя не было в запретном списке моих старых книг и, что важнее, не вспыхнуло в памяти Соломеи ничем живым. Значит, она могла его не знать близко. Или её намеренно держали в стороне.

— Где он сейчас?

Остап усмехнулся без веселья.

— Исчез после закрытия. Как только мастера начали требовать пересчёт, он заболел дорогой и уехал греть совесть в тёплые края.

Ратмир поднял на него взгляд. Остап спохватился, кашлянул и добавил:

— Простите, господин пристав. Вырвалось.

— Продолжайте, — сказал Ратмир. — Иногда вырывается полезное.

Я перевернула ещё несколько страниц. В конце второй книги появился новый знак. Изящная буква “Р” в обрамлении ветви. Я видела такой на перчатках Златы? Нет, не букву. Ветвь. Тонкая, с пятью листьями. На её муфте была серебряная застёжка такой формы.

— Это знак Ружинских? — спросила я.

Остап подался вперёд.

— Где?

Я показала страницу. Он склонился над книгой, потом выругался себе под нос так, что Ратмир чуть поднял бровь.

— Это не должно было быть здесь.

— Что означает знак?

— Часть платежей уходила через торговый дом Ружинских, — сказал Ратмир. — Официально — за поставку леса, ткани для навесов, охранные фонари и расчистку дороги.

— А неофициально?

— Это надо доказать.

— Но деньги уходили им?

— По этой записи — да.

Я раскрыла третью книгу. Последние страницы слиплись, но не от сырости. Между ними был тонкий слой воска, которым кто-то намеренно скрепил листы. Остап принёс нож, и я осторожно отделила край. Внутри оказались записи за последний сезон, но половина имён была вычеркнута густыми чернилами.

Я читала вслух:

— “Аглая Свечница — долг погашен работой на общий ряд”. Вычеркнуто. Ниже: “долг не погашен”. Другой почерк. “Мирон Ткач — место сохранено до первого звона”. Вычеркнуто. Ниже: “место утрачено”. “Ульяна Медовая…”

Остап резко поднял голову.

— Что там?

Я подвинула фонарь ближе. Запись была неровной, словно тот, кто писал, спешил или боялся.

— “Ульяна Медовая — хранительница медового ряда, право подтверждено старым кругом”. Это зачёркнуто. Ниже: “выведена из состава мастеров за нарушение порядка”.

Остап долго смотрел на страницу. Его губы сжались в тонкую линию.

— Ульяну выгнали первой, — сказал он. — После неё остальные поняли, что дело не в сборах. Её род держал медовый ряд с основания ярмарки.

— Где она сейчас?

— В нижнем квартале. Свечи льёт, пряники печёт, кому надо — тем продаёт из