Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

Белые льняные одежды женщин текли, как вода, украшая шаги едва слышным шелестом. Они несли с собой ароматы благовоний, от которых кружится голова – мирра, ладан, тмин. Все вокруг дышало ожиданием.

Мое сознание отчаянно искало опору, привычное объяснение тому, что я вижу, но здесь, в сердце храма, латтанская логика теряла силу. Все было подчинено иному порядку. Даже воздух был плотнее, наполненный таинственной силой.

Жрицы заводили меня все дальше и дальше. Я искала глазами Хенсу, но ее не было. Мы пересекали залы, где колонны с божественными ликами следили за каждым движением, словно сам Амон вглядывался в наши души.

Мы подошли к святая святых. Ситамон, ведшая за собой десяток почитательниц, вдруг остановилась перед высокими деревянными дверями.

– Откройте врата неба! Освободите путь владыке света! Дайте увидеть лик его, сияющий, как солнце, – громко приказала Супруга бога.

Хенеретет немедленно подчинились. Две девушки шагнули вперед и с усилием распахнули тяжелые створки. Неожиданно для себя я узнала в одной из них Хенсу, хотя еще секунду назад ее нигде не было видно.

Темнота святилища была плотной, вязкой, и лишь дрожащие языки тлеющих факелов цеплялись за росписи на стенах. Посреди комнаты возвышался наос. Я вспомнила, что Онесикрат называл его каменным ящиком, в котором покоится божество. Двери были запечатаны, и только избранные могли открыть их, чтобы пробудить бога ото сна.

Я замерла, вглядываясь в знаки, вырезанные в камне. В каждом изгибе, в каждой тени между иероглифами было что-то, что невозможно передать словами. Теперь я тоже была избранной. И я чувствовала – за этими дверями было что-то живое. Что-то древнее смотрело на меня в ответ.

– Лицо его открыто, его глаза видят, его уста говорят! – проговорила Ситамон, раскрывая двери наоса, и тут же пала на колени, преклоняясь перед богом.

Все почитательницы последовали ее примеру. Я тоже опустилась, но голову не склонила, рассматривая статую Амона – главный источник сияния в этом помещении.

Бог стоял на пьедестале, неподвижный, вечный. Его тело было полностью отлито из золота. Драгоценный металл ловил колеблющийся свет факелов, и на секунду мне показалось, что он дышит. Он был не высоким, ростом со свою Супругу, лежавшую у его ног. Упрощенные черты лица застыли в вечном спокойствии. Он видел сквозь нас, сквозь стены, сквозь саму ткань мироздания. На его голове возвышалась корона с двумя перьями, а в руке я заметила тонкий позолоченный скипетр, увенчанный головой неизвестного мне животного.

– Приветствую тебя, владыка двух земель, великий бог, рожденный из Нуна! Прими Маат, она установлена для тебя, она пребывает в твоих руках, – почти хором прошептали жрицы.

Я опустила взгляд и едва слышно повторила священные слова. Они дрожали на губах, как пламя факелов. Я не знала, зачем это делаю, но вдруг ощутила: меня слышат.

Все знали свое место в этом ритуале. Здесь не было места суете, лишь благоговейное спокойствие, витавшее в воздухе. Супруга бога встала и подняла руки, восхваляя Амона. Несколько жриц выступили вперед. Каждая из них была задействована в ритуале – каждая, кроме меня.

– Хор и Тот приходят, чтобы ты мог прозреть в храме, – медленно проговорила Супруга бога. – Они приносят тебе воду из первозданных вод, зерна Нехена, дают мази твоим начальникам, одежду для твоего тела, благовония, смолы и черную краску для глаз.

Почитательница с кувшином вышла вперед и, окропив статую, поставила сосуд у пьедестала.

– Вода чиста, возьми ее! Она течет из Элефантины, освященная в Хатмену. Это влага, что исходит от Осириса, сила, что исходит от Геба. Прими ее, чтобы оживить свои члены и укрепить свою плоть, о великий бог!

Жрицы следовали одна за другой, каждая неся свой дар. Девушка с мешком зерна присела на колени и аккуратно высыпала содержимое перед богом.

– Я приношу тебе эту пищу, о владыка богов, да будешь ты доволен. Я насыпаю для тебя зерно, наполненное жизненной силой, как наполняется земля во время разлива Хапи. Прими эти подношения, что даны тебе согласно великому уставу Ра.

Руки Супруги бога оставались воздеты в позе адорации, пока не были сделаны все приношения. Но даже после этого она не опустила их. Жрицы вложили ей в ладони тонкие свертки ткани. Она медленно подошла к статуе и, касаясь золотого тела осторожными, почти нежными движениями, облачила бога в одежды.

– Я надеваю на тебя одеяние чистоты, ткани белее пены, сверкающие, как солнечный диск. Да будешь ты облачен, как сам Ра, сияющий на горизонте.

На протяжении всего действа жрицы тихо мычали, создавая монотонную, но завораживающую мелодию. Я вдруг почувствовала себя не наблюдателем, а участницей процесса. Закрыв глаза, я погрузилась в это спокойствие, в это незримое течение времени, растворяясь в трансе.

Запах ладана становился все гуще, смешиваясь с миррой и смолистым кедром. Длинноволосая жрица взяла позолоченную кадильницу и аккуратно положила благовония в ее чашу. Рукоять кадильницы была украшена головой барана, обращенной прямо на статую. Его золотистые глаза мерцали в полумраке, отражая пляшущие языки пламени.

– Фимиам восходит, аромат его сладок, как дыхание богов. Пусть он очистит этот храм, пусть он наполнит твое сердце радостью, о великий Амон! – продолжала Супруга бога, а жрица с кадильницей медленно обходила наос.

– Прими этот дым, что чист, прими этот аромат, что свят! Пусть он станет для тебя сладок, пусть он будет радостью для твоего носа!

Трижды обойдя ковчег, жрица покинула святилище, окуривая все пространство храма. Почитательницы пали ниц в последний раз. Я опустилась вместе с ними.

– Да пребудет храм очищенным, да пребудет Амон доволен, да пребудет Маат в сердце его! – провозгласила Ситамон и, склонив голову, зашептала молитву уже тише.

Я шагнула во двор вместе с другими жрицами, направлявшимися в трапезную. Теплый ветерок коснулся моего лица, пропахшего ладаном и пылью утренних обрядов. Вдруг я встретилась взглядом с выцветшими, слишком внимательными глазами Хенсы. Мне стало очень некомфортно, и я поспешно отвернулась, не выдержав этого изучающего взгляда. В животе заурчало, и, опустив голову, я ускорила шаг.

– Наура, дочь Луция, – внезапно раздался знакомый, глубокий голос.

Я замерла – (вдруг показалось?), а затем резко обернулась. У входа в храм, словно воплощение самой скромности, стояла Меритмут. Ее черные курчавые волосы развевались на ветру, а в руках покоился свиток, желтоватый, запечатанный воском.

Сердце замерло на мгновение, а затем бешено застучало в груди. Я подошла к ней. Настоятельница Института кивнула мне и, не говоря лишних слов, протянула