Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

– Тебе весть от царицы, – произнесла она ровным, спокойным тоном. – Она просила передать его до начала праздника.

Я вгляделась в ее лицо, надеясь прочесть хоть намек на содержание письма. Но оно оставалось непроницаемым, словно выбитым из камня. Я кивнула, забирая послание, по коже прошел холодок волнения.

Меритмут, убедившись, что свиток у меня, молча развернулась и двинулась вслед за жрицами, которые шли на завтрак.

Я же, не в силах ждать, свернула за угол храма, прижимая свиток к груди. Пальцы дрожали, когда я его разворачивала. Масерские иероглифы поплыли перед глазами, но я быстро перевела их, вцепившись взглядом в строки:

«В прошлом Император Латтанской империи – теперь лишь наместник на новых территориях Масерии. Твой отец обменял кровь своей семьи на остатки призрачной власти. Твой брат умерщвлен».

Глава VII

Онесикрат медленно расхаживал по просторному залу дворца. Высокие расписанные своды отбрасывали мягкие тени на стены, облицованные полированным мрамором. Сквозь высокие окна, затянутые тонкими тканями, проникал теплый свет заходящего солнца, окрашивая комнату в золотистые тона.

Учитель не спеша водил ладонью по густой бороде, глядя в пространство перед собой.

– Те, кто слышал, но не понял, глухим подобны: присутствуя, отсутствуют, – процитировал Онесикрат, оборачиваясь ко мне. Его голос, ровный и глубокий, звучал в зале, как колокол, растекаясь по мраморным плитам пола.

Я сидела на низком кресле, обитом пурпурной тканью, наблюдая за ним. За моей спиной струился тонкий звук журчащей воды: где-то в глубине внутреннего дворика скрывался фонтан с мраморной Венерой.

Онесикрат шагнул к столу, украшенному резьбой в виде виноградных лоз, и, легко опершись на него ладонью, продолжил:

– Тут еще не нужно быть делосским ныряльщиком, чтобы понять, что имеет в виду Гераклит. Присутствуя, отсутствуют. Они присутствуют перед лицом логоса, но как отсутствующие. Они слышат, как к ним обращается логос, но они подобны глухим.

Он сделал паузу и многозначительно посмотрел на меня, будто проверяя, не отношусь ли я к таким людям. Грамматик говорил спокойно, словно бы произносил правила, священные и незыблемые.

– Вот еще важный фрагмент учения о логосе: поэтому должно следовать общему, но хотя разум – общ, большинство людей живет так, как если бы у них был особенный рассудок.

Он снова замолчал. Он всегда так делала после особенно важных мыслей, чтобы я могла повторить их своими словами. Таким образом он проверял, поняла ли я его или нет.

– Хотя у нас есть общее основание для понимания, каждый ведет себя так, будто у него свой ум, вместо того чтобы строить свое мышление на общем разуме… то есть логосе.

Он строго запрещал мне переводить слово λόγος на латтанский. Слишком обширное это было понятие: мысль, слово, закон, разумение, голос, причина, смысл – я успевала забыть половину значений к следующему уроку.

– Хотя Гераклит не один, – продолжил Онесикрат, убедившись, что я внимательно слушаю. – Он чувствует одиночество, он видит, что его не понимают. Но то, что он говорит, он считает не своим частным мнением, а истиной общей. Универсальной истиной. Философу дано высказывать универсальное – говорить о том, что нас объединяет. И все равно его не понимают: большинство людей ведет себя субъективно. В этом и порок большинства.

В дверь постучали. Онесикрат прервался и обернулся. До этого момента он стоял у окна, глядя во внутренний двор. В дверном проеме появился отец, за ним звенела форма преторианцев. Я выпрямила спину, а грамматик почтительно поклонился.

– В одну и ту же реку входим и не входим. Мы есть и нас нет, – начал отец без приветствий. – Нельзя дважды вступить в одну реку… Прошу прощения, я проходил по коридору и услышал, что вы занимаетесь эльдерской философией.

Онесикрат сделал легкий жест рукой, приглашая его продолжить, и с почтением процитировал:

– На входящих в те же самые реки притекают в один раз одни, в другой раз другие воды. Что еще вы любите у Гераклита, император?

Отец ответил, все еще не входя в комнату:

– Образ играющего ребенка. Эльдерец часто говорил, что необходимость, судьба – это главная сила. Мы не можем ей противостоять. Мне близка эта мысль, особенно в его рассуждениях о войне: πόλεμος – мать всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными.

Слушая его, я бессознательно скользнула пальцами по подлокотнику кресла и, подняв голову, тихо спросила:

– А при чем тут ребенок?

Онесикрат, улыбнувшись уголками губ, словно предвкушая объяснение, взял с блюда виноградную кисть, но оставил ее нетронутой.

– Век – это дитя, играющее в кости, – ответил он. – Царство принадлежит ребенку. В этом образе Гераклит соединяет скрытый порядок и случай: как в игре – есть правила, но мышление ребенка нам недоступно. Так и судьба: мы можем уловить ее знаки, но полностью понять ее не дано.

Отец задержал взгляд на Онесикрате, лицо его оставалось непроницаемым. Потом коротко кивнул:

– Не буду вам мешать. Если позволите, присоединюсь к вашему чтению, когда доберетесь до Платона. Давненько я не брал в руки его диалоги.

– Для нас это будет честью, император, – склонил голову Онесикрат, уважительно сложив руки на груди.

Кинув на меня еле заметный взгляд, отец бесшумно покинул зал, растворяясь в полумраке коридора.

На чтение Платона он так и не пришел.

Я перечитывала строки письма снова и снова, но суть их не менялась. Буквы перед глазами плыли, как если бы я смотрела сквозь мутную воду. В груди разливалась ледяная пустота. Сердце сначала сжалось, а затем застучало так громко, что заглушило все звуки вокруг. Мне хотелось кричать, но недостаток кислорода не давал даже вдохнуть – не то что издавать какие-либо звуки. Я прижалась к холодному камню спиной, ища опору.

Он предал меня. Он предал всех нас.

Я крепче сжала свиток, но пальцы дрожали. Боль подкралась незаметно, но, когда ударила, была похожа на нож, воткнутый меж ребер.

Гнев вспыхнул мгновенно: обжигающий, яростный, необузданный. Как он мог? Как посмел? Кровь, его же собственная кровь, оказалась для него ничем. Я провела по лицу холодной ладонью, словно это могло стереть наше родство.

А потом пришел страх. Если он продал нас, значит, все было предрешено задолго до этой записки. Когда я ждала от него помощи, жила надеждой, рассчитывая на него, он уже все решил. Я ощущала предательство каждым атомом тела. Дрожь в руках и колкий озноб вдоль позвоночника мешали мне думать.

Значит, мы для него – просто пешки. Значит, брат…

Горло сжалось. Веки защипало. Но я