Воздушная кавалерия. Том 4 - Джек из тени

— Может, можно его как-то… отшлифовать? — с надеждой спросил Морозов.

— Это не алмаз, Иван Игнатьич, — вздохнул я. — Его структура задана на молекулярном уровне.

Я взял прототип, достал крохотный, тускло мерцающий кристалл и положил его на ладонь.

— Алиса, протокол «Ювелир».

— Ты уверен? — ее голос был полон тревоги. — Прямое манипулирование… Это вызовет много вопросов.

— Уверен, они и так догадываются, что я Кинетик, хоть никто личное Дело не читал.

Я закрыл глаза, концентрируясь. По руке пробежала синяя волна, наниты хлынули из моего тела, окутывая кристалл светящимся коконом. Мои товарищи восхищённо вздохнули. Я же видел кристаллическую решетку, видел ее дефекты. И я начал работать. Мои наниты, как микроскопические хирурги, удаляли лишнее, встраивали новое, выравнивали связи.

Через минуту, показавшуюся вечностью, все было кончено. Синее свечение погасло, кристалл на моей ладони сиял ровным, чистым, глубоким светом, словно внутри него горела маленькая звезда.

Слегка дрожащими руками я вставил его обратно.

— Еще раз, — сказал я хрипло.

Морозов снова нажал кнопку. И в наступившей тишине мы услышали голос из динамика. Абсолютно чистый, без единой помехи. Это были переговоры патрулей на военной частоте.

— Приемник зафиксировал сигнал. Уровень шумов ноль. Поздравляю, господа инженеры. Вы только что создали отличное устройство связи.

Лаврентьев смотрел на идеальную синусоиду на экране с открытым ртом. Грушин и Беловы молча переводили взгляд с коммуникатора на меня.

А старый мастер Морозов подошел, взял из моей руки маленький черный аппарат и взвесил его на своей мозолистой ладони.

— Да, — сказал он тихо, — Из этого, пожалуй, и вправду что-то получится.

Я устало улыбнулся, это была наша первая победа. Тихая, одержанная не на поле боя, а здесь, в полумраке старого цеха. И я знал, что она была лишь первой из многих.

Глава 4

Победа в мастерской была тихой, но пьянящей. Мы создали то, что считалось невозможным из-за больших затрат на проектирование и дальнейшее производство. И это чувство всемогущества, пусть и мимолетное, было опаснее любого стимулятора. Оно давало иллюзию, что все идет по плану, что я контролирую ситуацию. Но Академия, этот огромный, неповоротливый механизм, жила по своим законам, и она быстро напомнила мне, что я всего лишь винтик. Маленький, чужеродный, но все еще винтик в ее системе.

Мои вылазки в «Бастион» не остались незамеченными. Несколько раз я едва успевал вернуться к утреннему построению, и мой усталый вид, а также легкий запах производства, который всегда оставался после работы с нанитами, вызывали подозрительные взгляды. Руководство, связанное по рукам приказом сверху, не могло мне ничего предъявить, но давление стало другим. Более тонким, изощренным.

Меня начали заваливать обязательными, но абсолютно бесполезными мероприятиями. Лекции по геральдике, где престарелый барон с упоением рассказывал о происхождении герба какой-нибудь захудалой ветви Рюриковичей. Уроки придворного этикета, на которых нас учили, под каким углом нужно кланяться фрейлине императрицы. Апофеозом стал обязательный курс бальных танцев, где я, опираясь на свою трость и проклиная все на свете, должен был изображать изящество, вальсируя с воображаемой партнершей. Аристократы откровенно потешались, глядя на мои «успехи». Я терпел, стиснув зубы, понимая, что это часть игры. Они пытались сломать меня, заставить сорваться, дать им повод.

Единственным моим убежищем оставалась библиотека. Здесь, среди пыльных фолиантов, я снова становился собой. Я переключился с технической литературы на военную историю. Мне нужно было понять не только, как этот мир работает, но и как он воюет. Какие ошибки совершали его полководцы, какие уроки они извлекали, во что верили. Это было ключом к пониманию их менталитета.

Я сидел в своем обычном углу, заваленный стопкой книг. Сегодня моим «пациентом» был знаменитый Суворовский поход через Альпы, который в этом мире был еще более драматичным и кровавым из-за участия в нем первых, еще слабо контролируемых Кинетиков со стороны французов. Я анализировал не столько сами сражения, сколько логистику, систему снабжения, работу разведки. Для меня это был не героический эпос, а сложная системная задача с множеством переменных. Я чертил на своем планшете схемы, выстраивал графики, бормотал себе под нос, полностью погрузившись в процесс.

— Вы ошибаетесь.

Голос, прозвучавший рядом, был спокоен, мелодичен, но с едва уловимыми стальными нотками. Я так глубоко ушел в свои расчеты, что не услышал, как кто-то подошел. Я поднял голову.

Надо мной, скрестив руки на груди, стояла Елена Воронцова. Девушка была одета в строгую курсантскую форму, которая, впрочем, лишь подчеркивала ее идеальную фигуру. Светлые волосы были собраны в тугой узел на затылке, ни единого лишнего локона. Но главное были глаза, ясные, серые, умные и немного насмешливые. Она смотрела не на меня, а на экран моего планшета.

— Прошу прощения? — я слегка опешил.

— Я говорю, вы ошибаетесь в своем анализе, — повторила она, указывая тонким пальцем на одну из моих схем. — Вы рассматриваете действия генерала Розенберга как тактическую ошибку, приведшую к неоправданным потерям. Вы пишете, что ему следовало обойти перевал, а не штурмовать его в лоб.

— Это не ошибка, это преступная халатность, — возразил я, возвращаясь в привычную роль циничного аналитика. — Он положил там два полка, цвет гренадерской дивизии. Обходной маневр, пусть и занял бы на два дня больше, сохранил бы ему людей и позволил бы ударить французам во фланг.

— Это взгляд теоретика, курсант Строганов, — на ее губах мелькнула легкая улыбка. — Вы сидите здесь, в тепле и тишине, и двигаете по карте красивые стрелочки. А теперь представьте себе реальность. Зима, горы, снег по пояс. Солдаты голодны, измотаны. У них нет теплой одежды и заканчиваются боеприпасы. Каждый лишний день марша, это сотни обмороженных и умерших от истощения. Розенберг не мог ждать, у него не было этих двух дней. Он пожертвовал двумя полками, чтобы спасти всю остальную армию, которая просто не дошла бы до конца обходного пути. Это был не выбор между хорошим и плохим решением. Это был выбор между плохим и ужасным…

Она говорила страстно, увлеченно, ее глаза горели, не просто пересказывала учебник. Она жила этим, чувствовала это. Как ни крути Воронцова была дочерью боевого генерала, выросшей в окружении солдат, и война для нее была не абстрактной схемой, а суровой, кровавой реальностью.

— Жертва была неоправданной, — уперся я, хотя в глубине души понимал, что отчасти она права. Но мне нравился этот спор, нравился