Провинциальный шпион - Евгений Васильевич Шалашов

[3] Если бы Алексей Воронцов попал в свое прошлое не из 2019 года, а из 2025-го, он обратил бы внимание, что не хватает еще одного памятника, увековечившего Ивана Грозного.

[4] Еще бы не убедительно! В роли Анны была Марина Владимировна Щуко́ (1915 — 1979 гг.), народная артистка РСФСР, одна из самых лучших артисток провинциальной сцены.

[5] «Золотой якорь» — старейшая гостиница в Вологде с рестораном на первом этаже. Правда, в советское время гостиница официально называлась «Северная», но в народе ее продолжали именовать по старинке. Кроме ресторана имелась и рюмочная. Теперь возвращено старое название, но рюмочной уже давно нет.

Глава 5

Визит странной дамы

— А-а-тставить!

Жека быстренько отдёрнул руку от приклеенной к стеклу снежинки и уставился на меня с самым невинным видом, дескать, а я чё? — А я ничё!

Снежинка на стекле смотрелась брутально и больше походила на замысловатую пентаграмму или звезду Давида, чем на творение доброго Дедушки Мороза. А ещё она была чёрная, вырезанная из старой копирки нетвёрдыми руками того самого Жеки, только уже достаточно давно, ещё до Нового года. Тогда Жека переживал какую-то неприятность, которой ни за что не хотел делиться с другом, зато попытался загасить жидким успокоительным, что с ним случалось крайне редко. Вот в этом мрачном затмении он и создал свой уродливый шедевр и пришлёпнул к стеклу, а снежинка возьми, да и приклейся почему-то к нему намертво. С тех пор Жека при каждом посещении моего кабинета пытался её отколупнуть, а я из вредности не позволял ему этого сделать. Пусть помнит, что пить — вредно.

А снежинка прижилась и выглядела очень эффектно, особенно при свете дня. Ещё бы адамову голову к ней рядом приспособить, и был бы классный натюрморт. Но Жека в растерзанном состоянии больше не пребывал, а самому мне этим заняться было лениво.

— Так в-о-о-т, — как ни в чём не бывало протянул мой друг, усаживаясь в продавленное кресло. — После оперативки поймал меня дежурный и давай канючить: выручай, друг! Дежурный сыщик на выезде, а эта мадама (и кивком головы показывает на тётку у входных дверей) говорит — дело срочное и деликатное, не могу же я вот здесь его вам рассказывать. И ручками так брезгливо разводит — тут же люди. А мне, понимаешь, никуда не отойти. Ну войди в положение.

Жека поудобней развалился в кресле:

— Присмотрелся я, и вправду — целая мадама, лет эдак сорока — спинка ровная, головку держит приподнятой, а взгляд такой, что сразу хочется встать перед ней, руки по швам, и начать что-нибудь наизусть рассказывать. В-о-о-т, а Красюк всё ноет: поговори с ней, понять хоть, что у неё за дело такое. А как дежурный сыщик вернётся, я его сразу — к тебе. Зато, говорит, я тебе пистолет после стрельб почищу. Ага, держи карман шире — это всё равно как после дождичка в четверг. Зима на дворе, когда ещё стрельбы будут. Но ты же Красюка знаешь, ему бы только прошлогодним снегом торговать.

Красюка я знал. Тот мог бы и сам спокойно выяснить у «мадамы», о чём речь идёт. Так ведь нет, потрохами почуял что-то неладное и решил отползти, прокладку между собой и заявительницей на всякий случай сделать в лице Митрофанова. Если что не так пойдёт, так я, мол, и не при делах.

С Женькой мы были в кабинете вдвоём. Конец рабочего дня — можно и поболтать немного. И разговор наш был из разряда «ни о чём». Не было бы его — и ничего не случилось бы, ни плохого, ни хорошего, так, обычный трёп.

Это я так думал в тот момент и не знал, что ошибаюсь.

А Женька, между тем, продолжал:

— Ладно, уломал меня Красюк. Подхожу к даме, представляюсь: так и так, старший инспектор розыска Митрофанов. Слово «уголовный», сам знаешь, часто ведь опускаем в разговоре. А она словно встрепенулась — розыска? Вот вы-то мне как раз и нужны. Куда мне пройти? И чуть ли не копытом бьёт. Пока шли до кабинета, я всё гадал, кто она? Небось, начальница или училка какая-нибудь, а то и завучиха — вся такая… непререкаемая, что ли. Одно сплошное достоинство.

Я слушал Женькин трёп и вспоминал своё далёкое будущее. Это надо же будет нам так оскотиниться, что на втором десятке следующего века ассоциировать понятие «достоинство» с профессией учителя может прийти в голову в самую что ни на есть распоследнюю очередь. Школы будут называться по-тарабарски — МБОУ, не к ночи будь сказано, а от учителей потребуется не разумное, доброе, вечное сеять, а оказывать образовательные услуги. Слова-то какие противные — у-слуги, услужить. Так и представляется половой в трактире — спина крючком, полотенце через руку и взгляд вопрошающий — чего изволите? Фу, гадко! Где уж тут сеять всё вышеуказанное?

И подумалось мне: может хватит уже притворяться тем, кем я не являюсь, и заняться делом по прямому своему назначению? Все приличные попаданцы (доводилось читать в будущем), едва вылупившись в своём новом обличии, тут же начинают напропалую творить добро, пользуясь своим послезнанием, учить уму — разуму генсеков и крошить в капусту всяких там плохих людей. А я что? — Плыву по течению — и всего-то. Жениться вот собираюсь. А где же моя великая миссия?

Может пора уже и покуситься на кого-нибудь? На Горбачёва, например. Глядишь, Советский Союз сохраню, армию, опять же. И Германии две останется. А благодарные немцы поставят в Восточном Берлине памятник Маркусу Вольфу[1] вместо того, чтобы сажать его в тюрьму. И профессия учителя будет по-прежнему в чести.

— Алё, гараж!

Я поднял глаза — Жека стоял напротив и щёлкал пальцами перед моим носом, как кастаньетами.

— Ты где, парень?

Да, что-то я замечтался. Захотелось простых решений сложных проблем. Тут, пожалуй, одним Горбачёвым дело и не поправить. Да и кто сказал, что всё будет повторяться точь-в-точь? Слишком уж много нюансов, с которыми я в первой жизни не сталкивался. Чего далеко ходить — то же знакомство с Ниной. Никакого Утягина в первой моей ипостаси мне бить не доводилось. Вот изведу я, допустим, Горбачёва, а в итоге окажется ещё хуже. Нет, путь эсеров — бомбистов не для меня.

— Да так,