Провинциальный шпион - Евгений Васильевич Шалашов

Александра Ивановича много чего знаю. И про то, как он мальчишкой убежал на фронт, и про орден Красной Звезды и две медали «За отвагу». А еще — про оторванную во время штурма Берлина руку. Еще знаю, что его любимая девушка, на которой он обещал жениться после войны, не дождалась. Не по своей или по чьей-то вине, просто так получилось. Ее, вместе с подругами, отправили принимать эвакуированных из Ленинграда, а среди истощенных людей оказался кто-то болевший тифом. А тиф, его и в наше время не всегда могут вылечить, хотя он и считается исчезнувшим заболеванием, а уж в сорок третьем году…

Но Александр Иванович духом не пал, не запил, как это бывало с другими, а выучился на киномеханика и теперь трудился в Кадуйском Доме Культуры. Даже от квартиры, предлагаемой ему, как инвалиду Великой Отечественной войны, отказался. Уступил ее молодому коллеге — дескать, парень с семьей, а мне и в своей комнате хорошо, пусть там и общая кухня, и туалет на четыре семьи. Так и живёт бобылём несмотря на то, что и в пятьдесят лет на него заглядывались и женщины, и молодые девушки, даром что без руки. Однолюбом оказался. Сколько ему не говорила сестра — дескать, Сашка, ну, сколько можно одиночествовать, он не отвечал, а лишь улыбался.

В своей будущей жизни мне доводилось не раз бывать у дяди Саши на работе, в кинобудке. Хотелось освоить тайны профессии. Правда, не особо и преуспел — да и смотрел больше из любопытства, зато знаю, что для показа фильма задействуют два аппарата, а сигналом, что нужно включать второй, для киномеханика является черный крестик в правом верхнем углу.

Я поражался, как ловко Александр Иванович управляется одной здоровой рукой и той, которая заканчивается культей. А он и аппараты заряжал — там тоже свои хитрости, и умело клеил порвавшиеся пленки — надо слегка поскрести края, смочить ацетоном, а потом положить под пресс.

Много раз я пытался расспросить у дяди Саши про войну. Он, в отличие от моего дяди Володи, меня никуда не посылал, а просто не отвечал.Только один раз, когда мы с ним как-то дернули по рюмашке, он сказал: «Лешка, страшно там было… И, вообще, не дай бог никому…»

Однако надо выкручиваться. Так откуда это я про дядю Сашу знаю?

— Так ты же сама говорила, — не моргнув глазом ответил я Нине, хотя никаких разговоров про дядю Сашу между нами не заходило. Точно помню.

— Да? — недоверчиво протянула моя будущая жена. — Не помню такого.

Ишь, профессиональный педагог, пусть и будущий. Учителям положено хорошую память иметь. А у моей любимой она всегда была отличная.

— Нин, ты же упоминала, что в Кадуе у тебя есть дядя Саша, брат мамы, герой войны, одинокий, живёт в бараке. Помнишь, мы с тобой как-то возле строящегося моста гуляли, ты и сказала? Ты заговорила, а потом мы ещё аэросани на реке увидели.

Вот ведь какой я злодей. Ради своих корыстных целей формирую то, что именуется «ложной памятью». Аэросани мы видели на самом деле. Это Нина вспомнит. Значит и разговор вполне мог быть.

— Наверное, — призадумалась Нина. Покачав головой, «вспомнила». — Точно, было такое.

Уезжали мы в этот же день вполне умиротворённые. Попадись нам навстречу баба Шура, Нина уже не стала бы стесняться и краснеть. А ведь ничего, по сути своей, не изменилось. В ноги родителям я не падал, но руки дочери попросил, надеюсь, не очень косноязычно. Прошение моё было ожидаемо, да и с Ниной у них всё заранее оговорено, и всё-таки Николай Васильевич громко крякнул, а Анна Ивановна прослезилась. Нина, в знак солидарности с матерью тоже увлажнила глаза. Ответ мне был в том духе, что дочка наша уже сама взрослая, и мы её выбор уважаем, но ради бога, не спешите. Узнайте друг друга получше, проверьте свои чувства. Это мне-то узнать! Мне-то проверить! Но что я мог им сказать? Успокаивало, правда, то, что на моей стороне были два мощных авторитета: баба Шура и Фимка.

Глава 4

Межсессионка

Нина зимнюю сессию сдала успешно, с одной четверкой, да и та, по методике преподавания русского языка. Но, как говорят девчонки из общаги — это шикарно, потому что пятерка на курсе всего одна, да и та у комсорга, которому (то есть, которой, применительно к женскому коллективу) ставить ниже не полагается. А подавляющее большинство получили удовлетворительно, чему очень рады.

Студенты разъехались на каникулы, у коменданта общежития Сергея Петровича наступила пора отдыха и умиротворения. Мне тоже хотелось получить какой-нибудь отдых и умиротворение. Мог бы, например, съездить в гости к будущим родственникам, согласен на ночевку у бабы Шуры — я ей даже предохранитель для телика купил, надо будет поставить. Сходили бы с Ниной в ДК на танцы, согласись она на такой подвиг. Даже интересно, «схлопотал» бы я от местных ребят за то, что девушку у них из-под носа увёл, или могло обойтись? Мечты, мечты… как там дальше, не у Пушкина?

Оказалось, что мне теперь не до мечт (да простит меня русский язык и будущий филолог Нина!) — у меня у самого над ухом сыграла походная труба. В том смысле, что пришел вызов на сессию. Предъявил бумажку дяде Коле, тот поморщился и витиевато выразился в том смысле, что такие, как я, слишком хорошо устроились — по два дополнительных отпуска в году, и что будь его воля, он бы всех «заушников» гнал из розыска в три шеи. Сам-то начальник розыска закончил такое же обучение вот уже как два года назад и считал себя в полном праве решительно отмежеваться от нас, тунеядцев.

— Вернешься — отработаешь. Вкалывать станешь, как папа Карло! — пообещал мой начальник, когда я выходил из его кабинета. Вместо слова «вкалывать» мне послышалось нечто другое, но я не стал уточнять. Себе во благо, понятное дело.

Ожидавшая нас учёба называлась «межсессионкой». Чтобы хоть как-то разгрузить большую летнюю сессию, преподаватели нашего Ленинградского заведения зимой разъезжались по областным центрам, куда и подтягивались слушатели со всей областной периферии. В этот раз нам предстояло сгрузить «Историю КПСС» и «Марксистско-ленинскую философию» — ну чисто знак судьбы. Доктор исторических наук полковник Савинко́в (не путать со знаменитым эсером) был родом из-под Вологды. Не станет же товарищ преподаватель огорчать своих земляков «неудами». А уж исторический-то материализм мы как-нибудь и сами осилим, да