АдвокатЪ - 3 - Саша Фишер

ваш патент будет висеть в рамочке и внушать доверие купеческим вдовам. Далее, если Совет, узрев ваши блестящие способности и пятилетний стаж, всё же соблаговолит допустить вас к присяге — впереди расходы посерьезнее. За сам патент — по сорок копеек с листа, а листов там, поверьте, наберется от Совета…

Павел посмурнел еще больше и бросил недобрый взгляд в сторону трехгранной призмы Зерцала Правосудия.

— … плюс извольте приобрести печать, — безжалостно продолжил я. — Личную печать присяжного поверенного. Серебряную, с орлом и вашим вензелем. Это рублей пятнадцать, если не в долг у ювелира.

— Ох… — Павел снова потер пальцами виски.

В этот момент звякнул входной колокольчик, и от двери раздалось деликатное покашливание.

На сей раз распорядитель балагана был не просто нервен. В его облике произошла перемена. Модное пальто было застегнуто небрежно, в петлице торчала засохшая верба, а в руках он вертел не трость, а сложенный вчетверо лист дешевой синей бумаги.

Усевшись на предложенный стул, он первым делом заявил:

— Милостивый государь, должен вам сообщить пренеприятнейшее известие. Павел Ефимович, вы золотой человек и душа чистейшая, но, видит Бог, ваше рвение едва не стоило нам всем спокойствия… Впрочем, я всё уладил. О, будьте покойны, уладил в лучшем виде! Но теперь у нас новый водевиль, и боюсь, на сей раз без вашего личного участия не обойтись.

— Что значит, вы уладили? — взвился Павел Ефимович. — Я составил жалобу в жандармское управление в лучшем виде! «Злонамеренное уничтожение сценического аппарата, повлекшее остановку коммерческой деятельности»…

— Павел Ефимович, вы превзошли себя, — проговорил Мейер. — Настолько, что бумага сия, вместо того, чтобы лечь под сукно, вернулась к местному исправнику с предписанием «разобраться и доложить о безобразиях в балагане во время Великого поста».

Я сдержал смешок и посмотрел на Павла. Тот недоуменно хлопал ресницами, словно в прошлый раз вообще пропустил весь разговор мимо ушей.

— Я все уладил, Павел Ефимович, — поспешил добавить Мейер. — Нанес исправнику частный визит и преподнес в дар «волшебный фонарь» с набором диапозитивов «Виды городов американских». И объяснил, что запрос в жандармерию — это чудовищное недоразумение, происки моего нетрезвого кассира, которого я уже уволил.

— Что ж, раз этот вопрос исчерпан, стало быть… — Павел снова попытался принять важный вид и посмотрел на часы, стрелка которых опасно приближалась к девяти утра, когда должен был появиться Сергей Аполлонович. Удивительный все же человек. Одной рукой пытается написать прошение на получение собственного патента, и в то же время как нашкодивший мальчишка боится своего начальника.

— Подождите, я еще не закончил, — Мейер помахал в воздухе голубоватым листом бумаги. — Вчера вечером я нанес визит господину исправнику, а сегодня на рассвете нашел под своим порогом вот это послание.

Распорядитель балагана положил на стол передо мной и Павлом письмо, написанное на оберточной бумаге.

Глава 5

'Господин антрепренер.

Богу срам не угоден, а прикрывать блуд полицейским одеялом — грех вдвойне.

У вас в балагане, среди девок ваших заморских, имеется то, что вы тайно вывезли из Казани. Мы знаем про Лизоньку и про то, кто она есть на самом деле. И про старый грех в Саратове знаем.

Готовьте 500 рублей серебром. Или на Светлой Седмице, когда народ пойдет крестным ходом, мы устроим свой крестный ход — выведем Лизоньку на паперть собора и всем расскажем ее историю. И ваш балаган сожгут вместе с вами, и полиция не спасет.

Сроку до Вербного Воскресенья.

Ревнители Чистоты и Правды'.

— Что еще за Лизонька? — оживился Павел.

— Ее сценический псевдоним «La Belle Lise, парижская фея», одна из самых популярных наших «нимф», — со вздохом сказал Мейер.

— Ах, эта прелестная француженка! — Павел расплылся в сальной улыбке.

— Увы, она вовсе не француженка, — снова вздохнул Мейер. — И не актриса. Она беглая послушница из старообрядческого скита, сбежала с бродячим цирком еще в шестнадцать лет. В миру ее имя было Лизавета Беспопова. В Саратове у нее случился роман с сыном местного купца-миллионщика, который едва не сошел от нее с ума и застрелился, оставив предсмертную записку с проклятиями в адрес «блудницы из скита». Дело тогда замяли, но память осталась.

Лицо Мейера помрачнело. Павел, услышав историю, как-то резко потерял интерес к этому разговору. Рука его снова дернулась в сторону недописанного прошения.

— Вы думаете, что послание написали те же люди, что и изрубили топорами «Чрево кита»? — спросил я.

— Увы, не могу точно сказать, — развел руками Мейер. — Может быть, и они же. А может кто-то из обиженных артисток. У Лизоньки нашей непростой характер, она нажила немало врагов…

— И какой помощи вы от нас хотите? — с ноткой высокомерия и недовольства проговорил Павел. — Я могу помочь вам написать жалобу в полицейское управление на шантаж и вымогательство…

— Нет-нет, ни в коем случае! — замахал руками Мейер. — Вы же понимаете, что это уже не просто шантаж. Это попахивает инквизицией! Если Лизоньку в атмосфере великопостного покаяния, кто-то выведет в одежде послушницы на паперть и объявит ее историю — самосуд неизбежен. Меня обвинят в кощунстве, разврате и совращении, и никакой исправник не спасет…

— В таком случае, Рудольф Карлович, я не представляю, чем именно мы можем… — снова попытался закончить разговор Павел. И опять посмотрел на часы.

— Я готов платить, — сказал Мейер, но смотрел при этом не на Павла, а на меня. — Если бы вы согласились провести частное расследование, воспользоваться знакомствами в консистории или среди купцов-староверов, чтобы найти того, кто дергает за ниточки этого шантажа… И нейтрализовали угрозу словом, а не деньгами.

— Пятьсот рублей, вы сказали? — внезапно оживился Павел, взгляд которого упал на тот лист, на котором я рассчитывал для него стоимость его патента присяжного поверенного.

— Если вы спасете Лизу и спасете мое дело, я буду до конца дней ставить в вашу честь свечку, самую толстую, какие только найдутся… — горько усмехнулся Мейер.

— Я думаю… — Павел замолчал, на лице его отразилась яростная внутренняя борьба. Ему очень нужны были деньги, вот только он явно не представлял, с какой стороны можно взяться за это самое «частное расследование».

— Рудольф Карлович, к великому моему сожалению сегодня я как раз должен до самого вечера находиться в конторе, — сказал Павел. — Может быть, если бы я подошел к вам через два дня. Или, скажем…

— Павел Ефимович, я могу собрать об этом деле предварительную информацию, — немедленно предложил я.

— Ты? — Павел свел брови и принял важный и серьезный вид. — Но что я скажу Сергею Аполлоновичу?

— Правду, — я пожал плечами. — Что вы отправили меня с поручением.

Я выжидательно