Солнце мёртвых - Роман Смирнов

это спокойно, буднично, как говорят очевидное, и в самом деле — проливы напрашивались сами собой. Босфор, Дарданеллы, вековая русская мечта, из-за которой пролито было столько крови в стольких войнах, за которую бились и Екатерина, и все, кто после, — и вот она сама шла в руки, оставалось лишь протянуть их и взять. Любой на месте Волкова взял бы не задумываясь. Взял бы и вписал своё имя в тот ряд, что тянулся от Олега со щитом на вратах.

Но Волков не спешил протягивать руку. Он подошёл к карте, к той её части, где узкой ниткой синело меж двух берегов то, о чём говорил Молотов, и долго смотрел — не как смотрят на сбывшуюся мечту, а как хозяин смотрит на вещь, которую предлагают купить: не переплачу ли, не встанет ли дороже, чем стоит.

— Проливы, — сказал он наконец. — Красиво звучит, Вячеслав Михайлович. Веками звучит. А ты подумай, что это такое на деле, если взять. Не мечту взять, а вещь.

— Ключ от Чёрного моря, — сказал Молотов. — Что тут думать.

— Ключ. Верно. А к ключу — что? — Волков постучал пальцем по карте. — К ключу — Стамбул, которого больше нет. Мы же его сами и сожгли. Что мы возьмём — пепелище возьмём. Груды. И что дальше? Дальше мы это пепелище должны отстроить, потому что мёртвый порт у горла ничей не ключ, а обуза. Отстроить город, которого не стало, — своими руками, своим цементом, своим рублём, тем самым рублём, которого у нас и на свою-то разорённую землю не хватает. Ты видел, что творится под Курском, под Смоленском? Там наши деревни в земле сидят. А мы турку город поднимать будем, чужой, за морем?

Молотов помолчал, признавая про себя вес довода, но не сдаваясь сразу, потому что привык проверять чужую мысль, даже сталинскую, на всякую слабину.

— Отстроить можно и погодя, — сказал он. — А пролив держать надо сейчас. Пролив — это не про красоту, это про то, чтоб чужой флот не ходил к нам в море, когда вздумает.

— А он и не ходит, — сказал Волков. — И не сунется теперь. Ты вон ноту читал. После того что было, кто к нам сунется, Вячеслав Михайлович? Кому охота, чтоб над его портом однажды рассвело раньше времени? Нам теперь не запор на дверь нужен, нам довольно того, что все увидели, что бывает с тем, кто в эту дверь ломится. Это покрепче любого пролива запирает. Даром и без гарнизона.

Он отошёл от карты, прошёлся, и видно было, что мысль его идёт уже дальше, что проливы он в уме отставил, как отставляют товар, оказавшийся при осмотре с изъяном.

— Нет, брать пролив — это гордость тешить, а не дело делать. Гордость нам сейчас не по карману. Нам сейчас нужно не то, что красиво на карте, а то, что накормит и подымет страну после войны. Вот от этого и будем плясать: не чего хочется, а чего не хватает.

— И чего же не хватает? — спросил Молотов, уже понимая, что Волков к чему-то ведёт, но не угадывая ещё куда.

— Много чего. Но об одном я давно думаю. — Волков снова подошёл к карте, но повёл пальцем не к проливам, а вбок, вдоль турецкого берега, к восточному его краю, туда, где южный берег Чёрного моря смыкался с нашей Аджарией, с Батумом, с колхидской нашей стороной. — Смотри сюда. Кончится война. Придут с неё миллионы — те, кого не убило. И половина из них будет калеки, битые, лёгкими травленные, нервами вымотанные так, что и не расскажешь. Их лечить надо будет. Долго, годами. Их к морю надо, к тёплому, где зима мягкая, где грудь на сыром тёплом воздухе отходит, где и в январе не снег, а дожди да зелень. У нас такое место есть — Аджария, Колхида, Сухум, Батум, наши субтропики. Одна беда: мало их. Крошечная полоска, а страна вон какая, и раненых будет — тьма. А берег этот тянется дальше, за границу, к турку, тот же самый берег, тот же климат, те же мандарины да чай, — только у турка он лежит впусте. Вот его продолжение я и возьму. Не чужое возьму, а доберу то, что сама природа продолжила за нашей чертой.

Молотов посмотрел на карту, потом на Волкова, и на суховатом лице его проступило что-то вроде осторожного удивления.

— Курорты, — сказал он. — Вы про курорты, товарищ Сталин.

— Про здравницы, — поправил Волков без улыбки. — Курорт — это для бар. А здравница — это чтоб рабочий человек, отдавший на войне здоровье, мог его хоть отчасти вернуть. Санатории, лечебницы, дома отдыха. Целый берег в здравницах, от края до края. Чтоб фронтовик, потерявший на войне лёгкое, дышал потом этим тёплым воздухом и жил, а не доживал. Вот что я взял бы у турка. Не мёртвый камень в горле пролива, а живой тёплый берег для живых людей. И выторговать его будет легче лёгкого: берег у них глухой, окраинный, за него они упираться не станут, как упирались бы за проливы, а для нас он — золото.

Помолчали. Молотов обкатывал мысль, поворачивая её так и сяк, ища изъян, и не находя крупного, находил мелкие.

— Скажут, — заметил он, — вот, мол, могли взять проливы, ключ от морей, а взяли пляжи. Не поймут. И свои не поймут, и чужие засмеют: у турка была под рукой великая держава, а он с неё пляжи спросил.

— Пускай смеются, — сказал Волков спокойно. — Смех — не убыток. Пролив ржавел бы у нас пятьдесят лет и жрал бы деньги на гарнизон да на восстановление, а над ним бы гудели чужие обиды: отдай да отдай, не по праву взял. А берег будет работать. Через десять лет на нём встанут сто санаториев, и через них пройдёт миллион вылеченных людей, и никто уже не вспомнит, смеялись там над кем или нет. Историю пишут не тем, над чем смеялись, а тем, что осталось стоять. Пусть смеются сегодня. Кто через двадцать лет будет владеть тёплым морем и поднимать на нём свой народ, тот и посмеётся последним.

Он подумал ещё и прибавил, уже суше, деловито:

— А чтоб знать наверное, стоит ли овчинка выделки, надо спросить того, кто в этом смыслит. Позови-ка мне