Солнце мёртвых - Роман Смирнов

на дне, и той старой Британии, что когда-то одна держала на себе полсвета, попросту не стало. Франции не было давно. Италия ходила под Беком. Оставалось, по сути, трое, кто ещё мог не только слышать, но и что-то решать: победоносный немец в Берлине; далёкий, богатый, ни во что покуда не встревавший американец за океаном; да русский на востоке, который всё это и породил и один из всех знал о случившемся всё. Немец, впрочем, уже отмахнулся от турецких криков той же ночью, смерив их привычной мерой и не найдя в них ничего, кроме паники да крупного налёта; его черёд удивляться был ещё впереди, но не теперь. Русский знал и молчал. Америка за океаном, до которой докатилось позже всех, ещё только присматривалась, холодно и издали. А оттого настоящее смятение, растерянность живых людей, не понимающих, что на них свалилось, разыгрывалось в эти сутки не в столицах сильных, а по краям, там, куда весть долетала обгрызенной, где её ловили, вертели и не могли приладить ни к чему знакомому. Прочие же — турки, что приняли удар, нейтралы, что приторговывали чужими секретами, — были не игроки, а зрители, и метались, как мечется всякий, на кого вдруг обрушилось с неба непонятное.

Анкара

Ближе всех к правде были турки, но и они её не видели, потому что правда стояла у них перед глазами слишком огромной, чтобы поместиться в разум.

В Анкаре, в кабинетах, куда всю ночь и весь день стекались вести с запада, царило не то смятение, какое бывает при обычной беде, а оцепенение, какое находит на человека, когда беда выходит за пределы понятного. Сначала не поверили вовсе. Когда с побережья пошли первые крики, что Стамбула нет, что великий город, сердце нации, стоявший тысячу лет, за одну ночь превратился в пылающую пустошь, в это отказались верить, приняли за панику, за бред перепуганных, за преувеличение, какое родит всякий страх. Послали проверить. Проверявшие не вернулись, вернее, вернулись лишь те, кто до города и не доехал, а повернул с полдороги, увидев зарево и то, что творилось на дорогах: реки людей, бегущих прочь, обожжённых, ослепших, немых от того, что видели.

И тогда поверили. Но и поверив, не поняли. Военные искали объяснения на свой военный лад: сколько же самолётов, сколько тонн надо было сбросить, чтобы так? По всем их расчётам выходило, что столько бомбардировщиков у русских разом в небе над Стамбулом быть не могло, их бы заметили, услышали, а тут говорили об одной вспышке, об одном ударе. Значит, врут расчёты либо врут свидетели. Иные, кто набожнее, поднимали глаза к небу и шептали, что это кара, что Аллах отвернулся от тех, кто затеял неправедную войну ради чужих земель. И в этом тёмном суеверном шёпоте было, странным образом, больше правды, чем в точных военных расчётах, не потому, что вправду была кара, а потому, что набожный, не понимая, хотя бы чувствовал верно: случилось не бывалое прежде, случилось то, чему нет меры в прежнем опыте, и оттого меру ему искали не в тоннах, а в гневе небес.

Те немногие в анкарских кабинетах, кто ещё сохранял способность холодно рассуждать, думали об одном: как теперь быть. Война, которую затевали лёгким сердцем, рассчитывая на лёгкую добычу за спиной у истекающего кровью русского, обернулась в одну ночь чем-то, чего никто не заказывал. Уже поговаривали шёпотом, что надо искать выхода, слать к русскому просить пощады, покуда он не сделал со второй турецкой столицей того же, что с первой. Ибо кто сделал такое однажды, тот может и дважды, и от этой простой мысли холодели даже самые горячие из тех, кто ещё вчера бредил Тураном.

Один старый паша, из тех, что смолоду помнили ещё великую войну и крушение империи, а теперь доживали при новой республике на почётных, но пустых должностях, сидел в тот день у окна министерства и смотрел, как по улицам Анкары тянутся первые беженцы с запада — те, кто успел выехать до, и те, кого вывезли после, обожжённые, с пустыми глазами. Он смотрел на них долго, молча, а потом сказал молодому чиновнику, стоявшему рядом и ждавшему от старика какого-нибудь мудрого слова, которое можно будет потом повторять: «Вот что я тебе скажу, сынок. Я видел, как гибла одна империя. Думал, страшнее того, что было тогда, не увижу уже ничего. Оказалось — увижу. Только тогда мы хоть понимали, отчего гибнем. А теперь — не понимаем, и это хуже». И замолчал, и больше за весь день не сказал ни слова, и молодой чиновник так и не дождался мудрого слова, годного для повторения, а получил только это, тёмное, от которого делалось не по себе.

Вашингтон

За океаном думали, но думали по-своему.

Рузвельт был болен, хоть и скрывал это ото всех, кроме самых близких, и болезнь его была из тех, что не отпускают, только копят силу к развязке. Он правил страной с кресла, на колёсах которого держалась половина мира, и правил хорошо, потому что голова его оставалась ясной даже тогда, когда тело уже сдавало. Турецкую сводку ему подали за завтраком, вместе с прочими, и он проглядел её без особого волнения, как проглядывают известие о далёкой грозе, которая до тебя не докатится.

Америка была далеко от всего этого. Океан с одной стороны, океан с другой, война — только на дальнем тихоокеанском краю, где морская пехота брала остров за островом у японца, и вот это было близко и болело, а Турция, Босфор, русские бомбардировщики — это была чужая свара в чужом углу света, до которого американскому парню не должно быть дела. Такова была доктрина, которую он выстроил и держал: ресурсы — да, деньги, сталь, тушёнку — сколько угодно, но кровь американских мальчиков не прольётся за европейские дрязги. И страна его поддерживала, и он был этим доволен.

— Русские неплохо поработали, — сказал он, откладывая сводку и принимаясь за кофе. — Турку не позавидуешь. Впрочем, турок выбрал сторону сам.

Люди за столом покивали. Разговор пошёл было дальше, к тихоокеанским делам, к бюджету, к выборным заботам, — как вдруг один человек, до того молчавший, попросил слова. Человек был не из завтракавших постоянно, приглашённый по другому поводу, из тех, кто ведал вещами, о которых не говорят вслух, и президент, взглянув на его лицо, отставил чашку, потому что лицо было нехорошее.

— Господин президент, — сказал этот человек тихо, так, чтобы слышали немногие. —