Солнце мёртвых - Роман Смирнов

— Про какой свет?

— Свидетели пишут о вспышке. О вспышке ярче солнца, при которой ночь на мгновение стала днём. И о том, что город исчез не постепенно, от многих попаданий, а разом, от одного удара. — Он помолчал, подбирая слова, и слова давались ему тяжело. — Господин президент, я не хочу сеять тревогу раньше времени. Возможно, это турецкие преувеличения, обычная паника. Но описание… описание мне знакомо. Оно в точности такое, какого мы ждём от нашего собственного изделия. От того, над которым работают в пустыне.

За столом стало очень тихо. Президент смотрел на говорившего, и с лица его сошла всякая утренняя лёгкость.

— Вы хотите сказать, — проговорил он медленно, — что русские нас опередили?

— Я хочу сказать, что не могу этого исключить. — Человек был честен, и честность стоила ему усилия. — Мы полагали, что мы одни на этом пути и что впереди у нас ещё год, а то и больше. Мы полагали, что русским до этого — как до луны, что у них нет ни ресурсов, ни людей, ни времени, всё уходит на войну. Мы могли ошибаться. Если то, что случилось со Стамбулом, — это оно, если русские сумели, тайно, покуда мы считали их отсталыми… — Он не договорил. — Тогда мир со вчерашнего дня — другой мир, господин президент. И мы в нём уже не первые.

Президент долго молчал. Он был опытный человек, он умел не поддаваться первому испугу, и потому не поддался и теперь. Он перебрал в уме возможности, как перебирают карты. Могло быть и так, как говорит этот встревоженный умник. А могло быть и проще: турки напутали, русские сбросили что-то большое, но обычное, а сходство с их пустынным изделием — случайность, игра напуганного воображения. Второе было вероятнее. Второе почти всегда вероятнее, ибо чудеса редки, а паника обыденна.

— Вот что, — сказал он наконец, и голос его был спокоен, тем нарочитым спокойствием, каким большой руководитель гасит чужую тревогу, чтобы она не расползлась. — Мы не станем сейчас пугать друг друга сказками. Мы сделаем разумную вещь: тихо, никого не всполошив, выясним. Пошлите людей, знающих толк, пусть добудут всё, что можно добыть о турецком деле, — образцы, замеры, всё. И доложат мне лично. Если это то, чего вы боитесь, — мы узнаем и будем решать. А если турецкая паника — не станем позориться перед историей своим испугом. До тех пор — молчок. Ни слова, ни намёка, никому. Ни союзникам, ни, упаси боже, газетчикам.

Он покатил кресло от стола, давая понять, что завтрак окончен. Но уже у двери остановил колёса и обернулся к встревоженному человеку, и в глазах его была уже не утренняя лёгкость, а стариковская зоркость, что видит дальше, чем хочется.

— А если вы правы, — сказал он тихо, только тому, — то поторопите пустыню. Слышите? Как никогда не торопили. Потому что в мире, где такая вещь есть у одного, тот, у кого её нет, — не держава больше. Он проситель.

Он выкатился в коридор, и там, оставшись на минуту один, покуда помощник не догнал кресло, позволил себе то, чего не позволял при людях, — короткую, стариковскую, усталую гримасу. Мир, который он знал, кончался у него на глазах. Ещё недавно старый свет был занят собой, дробился на десяток держав, грыз сам себя, и можно было, отгородившись океаном, не спеша решать свои дела и копить силу, покуда те, за морем, увязали в собственной сваре. Теперь по ту сторону остались, по сути, двое — немец, взявший верх над всеми, и русский, что жёг города невиданным огнём, — и оба были сильны так, как не полагалось быть никому, кроме Америки. И если правда то, чего боится этот бледный человек с его пустыней, если русский и вправду сумел, — то Америка проснулась в новом мире не второй даже, а, чего доброго, второй с конца, и всё её богатство, все её два океана вдруг оказывались не бронёй, а всего лишь отсрочкой. Он не любил таких мыслей с утра. Он вообще не любил мыслей, которые нельзя было тут же превратить в распоряжение. Но эту превратить было не во что, разве что в одно: торопить. И он покатил дальше, к своим бумагам, унося её с собой, невысказанную и оттого вдвойне тяжёлую.

Берн

В Берне, в кафе на тихой улице, где стены помнили не одну войну и не одну сделку, за тремя разными столиками сидели трое, которые не были знакомы и старательно этого не показывали, но занимались одним и тем же: слушали. Берн был устроен так, что здесь всегда кто-то кого-то слушал; нейтральная тишина этого города была обманчива, под ней шла своя, бесшумная война, где оружием были слух, намёк и вовремя купленное молчание.

Слух о Стамбуле дошёл и сюда, и здесь его тоже вертели так и сяк, но здесь, в отличие от столиц, никто не притворялся, что понимает. Здесь ремесло приучило к скромности: тот, кто торгует сведениями, знает лучше всех, как мало на свете сведений верных и как много — сора.

Двое из троих были знакомы давно — не по именам, разумеется, имён тут не бывало, а по ремеслу, по тому, как узнают друг друга люди одной породы в чужой толпе. Немец и швед. Швеция ни с кем не воевала, торговала со всеми и оттого держала в Берне не последних людей: нейтрал слышит больше воюющего, ибо к нему идут с двух сторон разом. Война не мешала этим двоим иногда переброситься словом за нейтральной чашкой, ибо оба понимали, что война пройдёт, а ремесло останется, и сегодняшний собеседник завтра может стать источником, а то и покупателем. Они и перекинулись.

— Слыхали про турецкую иллюминацию? — сказал швед, не поворачивая головы, глядя в свою чашку.

— Кое-что, — отозвался немец так же. — А вы, я вижу, слыхали больше. Вам со всех сторон несут.

— Несут, — не стал спорить швед. — Пёстрое что-то несут. Пишут, полыхнуло так, что за сто миль видели. Ваши, часом, не пошалили? Не подкинули туркам какой-нибудь новинки со своих секретных полигонов?

— Мои? — Немец чуть усмехнулся. — Мои, любезный, сейчас об одном молятся: чтоб турок вовсе с фронта не побежал после этакой встряски. Нам этот южный сосед