Солнце мёртвых - Роман Смирнов

сколько на самом деле разрушено. Без «неба на землю». В тоннах, в цифрах, как положено. Готов поспорить, что окажется вдвое меньше, чем воют, и втрое понятнее. А туркам передайте — пусть возьмут себя в руки. Они собирались воевать. Война — это когда по тебе тоже бьют. Кто хотел на Баку, тот пусть привыкает, что и по нему прилетает. Ступайте.

Адъютант козырнул, забрал не все бланки (часть Бек придержал под ладонью) и вышел, прикрыв дверь, и в приёмной, кажется, наконец перевёл дух.

А канцлер посидел ещё минуту неподвижно, потом отодвинул турецкие телеграммы на край стола, в сторону, к прочему, что подождёт до утра, и придвинул обратно карту южного театра, ту, над которой сидел до всего этого. Дело было к трём часам ночи. У него ещё оставались настоящие заботы, измеримые, понятные, сложенные из дивизий и горючего, и он вернулся к ним со спокойной душой человека, только что отделившего вздор от факта и оттого твёрдо стоящего на земле.

Он и не заметил, как отодвинул на край стола, к пустякам, начало новой эпохи.

Глава 4

Доклада он ждал с вечера, не ложась, не притворяясь даже, что ляжет. Ждал не как ждут дурного или доброго, а как ждёт расчётчик, пустивший в дело машину и знающий, что она либо сработает, либо нет, и что от его ожидания в ней уже ничего не переменится. Машина была пущена ещё вчера, и с той минуты, как она ушла из его рук на север, а оттуда на юг, к чужому проливу, дело было не в нём. Оставалось узнать.

Молотов сидел тут же, за столом; за эти сутки они так и не разошлись. Он тоже не спал и тоже не говорил лишнего, понимая, что слова сейчас ни к чему, что ждут они оба одного и что это одно либо есть, либо его нет.

Принесли под утро. Поскрёбышев вошёл с одним листком — расшифрованной телеграммой с юга, с флота, — положил перед Волковым и отступил. Волков читал, придвинув лампу, и по мере того как читал, Молотов, следивший за его лицом, понял главное прежде всякого слова: было.

Телеграмма была короткая и сухая, как и положено флотской. В ней говорилось твёрдо только о том, что можно было видеть с воды. Ночью корабли и посты наблюдения на своей стороне моря видели вспышку со стороны пролива, где Стамбул, — такой силы, что на несколько мгновений ночь сделалась днём; на дальних кораблях, за горизонтом самого города, отметили, что небо на юге вспыхнуло белым. После вспышки поднялось зарево и стояло всю ночь, не гасло, видное за десятки миль. Дальше шло уже с оговоркой: что с самим городом — точно сказать нельзя, ночь, дым, близко к проливу кораблей нет, не подойти; по зареву судят, что горит не квартал, а огромно, на весь город, но это уже не наблюдение, а догадка. Ждут рассвета и вестей с той стороны, от людей; к полудню обещали вернее.

Волков дочитал, положил листок на стол.

— Наши, что несли, — вернулись?

— Идут, — сказал Поскрёбышев. — Связь была, живые. Как сядут и доложат, что видели сверху, — сразу к вам.

— Хорошо. Как что новое — будите, не глядя на час.

Поскрёбышев кивнул и вышел. В кабинете сделалось тихо.

— Я пройдусь, — сказал Волков Молотову. — Не сидится. Ты покуда набросай, с чего начнём.

Он вышел в приёмную, кивнул поднявшемуся было секретарю, чтоб сидел, и пошёл по ночному зданию, как ходил не раз, когда не сиделось и когда думалось лучше на ходу, чем за столом. Коридоры были пусты и полутёмны, горела через одну лампа, ковровые дорожки глушили шаг, и от этого казалось, будто идёшь не по правительственному зданию, а по спящему дому, где все легли, а ты один не спишь. Он любил Кремль таким: ночным, обезлюдевшим, без просителей, без докладчиков, без того дневного гула, в котором тонет всякая мысль. Ночью здание принадлежало ему одному, и стены его, старые, толстые, помнившие и не такие ночи, не давили, а держали, как держит человека привычный, обжитой дом.

На повороте, у окна, стоял часовой, молоденький, из караульного полка, и при виде Волкова вытянулся так, что скрипнула портупея. Волков приостановился.

— Не спишь, — сказал он.

— Никак нет, товарищ Сталин, — выдохнул тот, глядя прямо перед собой, боясь, кажется, дышать.

— И правильно, что не спишь. — Волков поглядел мимо него, в окно, за которым лежал тёмный, заснеженный кремлёвский двор, и зубцы стены, и чёрное небо над ними без единой звезды, затянутое к морозу. — А холодно нынче на посту-то?

— Терпимо, товарищ Сталин. Тулуп справный.

— Тулуп — это хорошо, — сказал Волков непонятно к чему и пошёл дальше, а часовой ещё долго стоял навытяжку, не смея пошевелиться, и не знал, да и знать не мог, откуда и с чем идёт сейчас по ночному коридору этот человек, спросивший его про тулуп.

Волков дошёл до конца коридора, до окна, из которого виден был двор, и постоял там. Отсюда, из глубины страны, не видно было никакого зарева: ни того, что стояло над далёким проливом, ни вообще ничего, кроме своей, домашней, чёрной морозной ночи да редких огней караулов. И это было правильно. Так и должно было быть: там — зарево, а здесь — тишина, снег и часовой в справном тулупе, и пусть здесь и дальше ничего не знают, спят себе, и пусть подольше не знает никто. Он постоял ещё немного, глядя на пустой двор и ни о чём особенно не думая, дал ногам постоять, а голове помолчать, и повернул обратно.

Когда он вошёл, Молотов уже писал.

— Сработало, — сказал Волков, не спрашивая, а как ставят точку.

— Сработало, — отозвался Молотов, не поднимая головы.

Больше об этом они не сказали ничего, ни он, ни Молотов. Не потому, что не было слов, а потому, что слова тут были не нужны, а нужен был счёт. Что оно значит, то, что стоит сейчас заревом над проливом, оба понимали и без речей, и понимали, пожалуй, по-разному, но говорить об этом вслух ни тот, ни другой не стал: не такие были люди, чтобы говорить о том, что и так ясно, да ещё в четыре часа ночи, да ещё когда впереди работа.

— Значит, так, Вячеслав Михайлович. —