Солнце мёртвых - Роман Смирнов

— Довольно.

Бек сказал это негромко, но так, что адъютант умолк на полуслове.

— Город — не карандаш, чтобы его не стало от одной бомбы, — прибавил он ровно. — Дайте сюда.

Канцлер взял бланки, придвинул лампу и стал читать сам, глазами, не доверяя чужому пересказу, потому что чужой пересказ всегда крашен чужим страхом. Он читал медленно, дважды, и лицо его, сухое, породистое, с глубокими складками у рта, не выражало ничего, кроме сосредоточенности. Так он читал плохие сводки всю войну: сначала холодно вычесть из них панику, а что останется, то и есть факт.

И, вычитая панику, он всё больше хмурился, не от страха, а от досады, от той знакомой досады умного человека, которому подсовывают вздор, ожидая, что он в него поверит.

Одна бомба. Он перечитал это дважды, и оба раза внутри у него что-то пренебрежительно усмехнулось. Одна бомба, стёршая город. Он, Людвиг Бек, знал про бомбы и снаряды больше, чем кто-либо из тех перепуганных писарей, что слали эти телеграммы: он знал, сколько тротила входит в самую тяжёлую авиабомбу, какую способен поднять самолёт, и что делает такая бомба с городским кварталом, и как далеко от неё ещё стоят целые дома. Он знал по донесениям и снимкам, во что превращают город сотни и сотни тонн, свезённые в небо целым воздушным флотом за многие налёты. Вот это кварталы и стирало. А чтобы одна-единственная смела целый город, такого не бывало и быть не могло: это противоречило самому веществу, самой природе взрывчатки, а природа взрывчатки Беку была известна доподлинно. Величины не сходились. А чему не сходятся величины, тому Бек не верил, кто бы ни клялся.

Значит, было другое. Он откинулся в кресле и стал спокойно, по-инженерному, перебирать, что могло быть на самом деле, отделяя возможное от того, что примерещилось насмерть перепуганным людям в ночи. Скорее всего, был обычный русский налёт, может статься, крупный, каких турки прежде не видали, оттого и обомлели. Дальняя авиация ночью, по большому городу, бьёт так, что тому, кто попал под неё впервые, и впрямь померещится конец света. Могло быть и хуже, случайнее: русская бомба или своя же зенитка угодила в склад боеприпасов, в арсенал, в топливные цистерны у порта, и рвануло так, что зарево на полнеба, и вправду будто светло как днём, и вправду квартал снесло разом. Такое бывало. Такое он видел. Одна ночь, один удачно (для русских) попавший фугас в пороховой погреб, паника, пожар, который не тушат, потому что тушить некому, и наутро из этого рождается легенда про «одну бомбу, стёршую город». Люди всегда так. Люди не умеют считать, люди умеют ужасаться, и ужас свой они тут же раздувают до размеров чуда.

А турки ужасаться умели лучше многих.

Вот что раздражало его больше всего в этих телеграммах: не выдуманная бомба, бог с ней, с бомбой, а тот вой, та детская, истерическая нота, что дрожала в каждой строке. Эти люди. Эти союзники, которых он взял себе на юг не от любви, а от расчёта, как берут в дело не того, кто хорош, а того, кто под рукой. Как они рвались! Как они бряцали ещё месяц назад, как трясли своими картами великого Турана от моря до моря, как клялись, что дай им только знак, и они пойдут на восток, к нефти, к тюркским братьям, и вернут себе величие султанов. Он слушал это бахвальство вполуха, со снисхождением взрослого к мальчишке, и знал ему цену: цена эта держалась до первого настоящего удара. И вот ударили, один раз, крепко, пусть даже очень крепко, — и что же? Где великий Туран? Где грозные потомки янычар? Развели панику на весь эфир, забили все линии воплями, будто и впрямь небо рухнуло на землю, будто настал конец света, а не случился, всего-навсего, тяжёлый вражеский налёт, каких всякий воюющий город рано или поздно принимает и не скулит на весь эфир.

— Небо упало, — сказал он вслух, негромко и брезгливо, ни к кому. — У них всегда небо падает.

Адъютант не понял, промолчал.

Бек ещё раз пробежал бланки, уже бегло, уже почти отложив их в разряд решённого. Ни на миг за всё это чтение ему не пришло в голову единственное объяснение, которое сделало бы турецкие вопли правдой. Он не отверг его: он его попросту не помыслил, оно не встало даже на порог его рассуждения, потому что стоять там ему было не на чем. Канцлер знал, чего стоит его собственная наука. Знал, каких трудов, каких лет, какого золота и какого гения требует то, о чём шептались физики в закрытых институтах, и знал, что даже его Германия, первая в мире по части точного знания, ещё далека от края этой дороги, ещё бредёт где-то на подступах, тратя годы на то, что покуда не даёт ничего, кроме счетов да пустых обещаний. Так о чём говорить. Если уж он, Бек, у которого лучшие головы Европы, у которого порядок и деньги, ещё только в начале пути, то что там русские. Русские, которые войну встретили с трёхлинейкой образца прошлого века, которые заводы свои таскали на телегах за Урал, которые до последнего клепали свои танки из чего придётся числом, а не уменьем. Мужик да напор — вот вся их наука. Мужик, если его много, страшен в поле, штыком, морозом, бескрайностью своей, и тут Бек русского уважал и не думал недооценивать. Но там, где нужен не напор, а тонкость, где нужен не миллион солдат, а десяток гениев и десять лет тишины, там русскому взяться неоткуда. Это Бек знал так же твёрдо, как знал дальность своих орудий. И потому мысль эта, та самая, единственно верная, даже не проступила на краю его сознания. Ей неоткуда было проступить.

— Сделаем так, — сказал он наконец, и в голосе была та окончательность, что закрывает вопрос. — Всем этим воплям я цену вижу. Турку сейчас достаточно хлопнуть дверью погромче, и он уже хоронит империю. Разберёмся к утру, на трезвую голову, когда осядет пыль и перестанут выть. Пошлите на место кого-нибудь из наших — не турка, нашего, с холодной головой, инженера, — пусть съездит, посмотрит своими глазами и доложит сухо: что за налёт, чем били,