День Советского Сурка - Адам Хлебов

Иду дальше. Брейк-данс — это круто, но чтобы сносно станцевать, нужны месяцы тренировок.

У меня нет столько времени.

У магазина «Часы и ручки» — выступление то ли факира, то ли иллюзиониста в чалме.

Он глотает шпаги, выдувает огненные шары.

Рядом с ним ассистентка, тётка лет сорока с лишним весом, в синем цирковом купальнике и белых рейтузах.

Она размалёвана как Киркоров в лучшие времена.

Её якобы грациозные танцевальные па, балетные позиции стоп, вращательные движения кистей не могут сгладить удручающего впечатления, которое оставляют квадратные ягодицы и исчезнувшая талия.

Она мило улыбается каждому зрителю, собирая деньги после каждого фокуса. Как ни странно, народ раскошеливается даже на такое.

Решаю не задерживаться. Иду дальше, разглядывая толпу. Несмотря на все мои трудности, мне приятно смотреть на лица советских людей.

Кто-то хмурый, кто-то улыбается, но в каждом чувствуется какая-то фантастическая открытость и доброта.

Здесь нет той отстранённой холодности, к которой я привык в Москве 2020-х.

Хрен знает, почему люди хмурятся? Может, чувствуют приближение сложных времён?

Когда всё бесповоротно изменится.

Когда на смену любви, дружбе, развитию придут лозунги: «каждый выживает как может», «если ты такой умный, то почему ты такой бедный»?

Напротив театра Вахтангова — большой круг зрителей.

Время от времени собравшаяся толпа взрывается громогласными раскатами смеха.

Я подхожу поближе, чтобы посмотреть, что там происходит.

В центре круга, образованного зрителями, трое парней рассказывают анекдоты, сменяя друг друга.

Иногда текст анекдота сопровождается небольшой пантомимой.

Решаю присесть у колонны, отдохнуть и понаблюдать.

Лица смеющихся людей — открытые, искренние. Кто-то вытирает слёзы, кто-то хлопает в ладоши, кто-то качает головой, но все улыбаются.

Понимаю, что, наверно, я тоже смогу развеселить толпу.

Представление длится уже полчаса. Парни периодически пускают шляпу по кругу, довольно нагло требуя свой гонорар.

В такие моменты толпа редеет. Многие не хотят платить.

Зеваки похитрее отходят, чтобы чуть позже снова присоединиться к зрителям.

Некоторые из анекдотов очень пошлые. Они смешные, но люди воспринимают их очень сдержанно.

Выступающие честно предупреждают родителей, что будет «горячо», и детям закрывают уши, хотя сами взрослые с удовольствием слушают.

Меня это удивляет.

Чувствуется разница менталитета между мной, человеком двадцать первого века, и теми, кого на западе называют homo soveticus.

Трое выступающих заканчивают номер.

Они собирают последние монеты, кланяются, высокий парень в кепке поднимает руку, успокаивая разочарованную публику:

— Спасибо, товарищи-друзья! Ждём вас каждые выходные, в это же время. Не пропадайте!

Публика хлопает и начинает расходиться.

Я краем глаза замечаю, как троица отходит к колонне у входа в театр и останавливается там.

Они делят деньги. Деловито, без лишних слов.

Высокий парень в кепке, он же, видимо, главный, отсчитывает деньги, купюры.

Ему достаётся половина. Другие двое получают по двадцать пять процентов.

После дележки гонорара парни прячут деньги в карманы, главарь натягивает на голову шляпу и троица направляется в сторону ближайшего бара.

Я смотрю им вслед.

Ощущаю азарт, смешанный с тревогой.

— Ладно, если они смогли, — убеждаю я себя, — я тоже так могу.

Решаю попробовать себя в качестве рассказчика анекдотов. С одной стороны, это кажется простым делом.

С другой — немного страшновато.

Вдруг это опять чьё-то место?

Публика, которая слушала их, ещё не разбрелась — кто-то стоит, разговаривает, кто-то уже уходит, но толпа ещё не рассосалась полностью.

Я смотрю на пустую коробку из-под обуви, стоящую у урны. Беру её, переворачиваю, ставлю в центр площади перед театром Вахтангова.

Собрать зрителей оказалось проще, чем я думал.

Когда встаю перед коробкой, то впадаю в ступор.

Стою как стойкий оловянный солдатик по стойке смирно, руки по швам. Просто смотрю перед собой. Молчу.

Люди, слушавшие предыдущее выступление, снова начали собираться в круг.

Проходящие мимо приостанавливаются, спрашивают друг у друга:

— Что тут будет?

— Сейчас начнут рассказывать анекдоты, — отвечают «бывалые».

Круг становится плотнее. Я вижу разные лица — любопытные, улыбающиеся, скептические.

Надо начинать, а то они сейчас разбегутся. Я глубоко вздыхаю, смотрю на публику и говорю:

— Ну что, товарищи-друзья, попробуем сегодня без представления. Смех продлевает жизнь, а я, между прочим, хочу, чтобы вы жили долго.

Кто-то из толпы одобрительно хмыкает. Я улыбаюсь, чувствуя, как волнение отступает, и начинаю рассказывать то, что помню из советских анекдотов.

Первый про Брежнева в Ташкенте — «Салам алейкум»:

— Брежнев прилетает с визитом в Ташкент. Со всех сторон доносится «Салам алейкум!» Леонид Ильич, как положено, добросовестно всем отвечает: «Алейкум салам!» Вдруг невесть как пробравшийся на встречу диссидент кричит: «Архипелаг Гулаг!» Брежнев, не моргнув глазом, отвечает: «Гулаг Архипелаг!»

Никто не смеётся, никто не улыбается. Только пара человек переглядывается, и я вижу, как кто-то качает головой.

Я, не теряя темпа, собираюсь с духом и рассказываю второй — про Брежнева, Рейгана и последнюю ракету:

— Заключили договор Брежнев и Рейган об уничтожении всех ракет. Все уничтожили, у Рейгана одна осталась, он её и запустил. Брежневу докладывают, что засекли ракету. Он вызывает к себе Устинова, спрашивает: «Что делать будем?» Устинов поднимает трубку и говорит: «Ракетная часть номер 42674, сбить летящую ракету и нанести ответный удар». Брежнев: «Откуда ПВО у нас, на хрен? Всё же уничтожили?» Устинов: «Да вот в тайге одна часть забухала, приказа не слышали». Брежнев: «Дааа, пока пьёт и гуляет русский народ, он непобедим».

…

Несколько человек ухмыляются, но смеха нет. Кто-то разворачивается и уходит. Толпа редеет. Я чувствую замешательство.

Хрен его знает, почему им не смешно, может, про Брежнева не принято? Надо что-то перестроечное. Про Горбачёва.

Вспоминаю анекдот про то, как Горбачёв попадает в ад.

— Попал Горбачёв в ад. А там всё плохо: котлов не хватает, дрова не завезли, спички по талонам, ещё и черти постоянно масло воруют, сатану никто не слушает. Тот сидит грустный, не обращает ни на кого внимания. Горбачёв подходит и говорит сатане: «Плохи у тебя дела. Тут всё перестраивать надо! Поставь меня рулить, я всё налажу, дай время — ты свой ад не узнаешь!» Сатана подумал-подумал, решил, что хуже уже не будет, и согласился. А через шесть лет ад развалился.

…

На Арбате гробовое молчание.

Это фиаско, братан. Люди откровенно скучают. Кто-то зевает, кто-то качает головой.

От толпы остаётся в лучшем случае треть. Коробка пуста, в ней нет ни копеечки.

У меня остаётся последний шанс. Они же смеялись над тем, что рассказывали те трое.

Внаглую пересказываю то, что запомнил с их выступления:

— Приходит мужик к врачу, жалуется: «Доктор, у меня проблемы с памятью». Врач спрашивает: «И давно у вас эта проблема?» Мужик: «Какая проблема?»

Толпа начинает улыбаться, ещё никто не смеётся, но я чувствую себя чуть лучше, чем после анекдота про Горбачёва в аду.

Тогда продолжаю рассказывать анекдоты из репертуара троицы. Толпа снова собирается. Люди возвращаются, останавливаются, слушают, смеются.

А вот и первый заработок.

Кто-то посылает ребёнка с пятнадцатикопеечной монеткой к коробке, я кланяюсь в