День Советского Сурка - Адам Хлебов

Всё движется, всё куда-то устремляется.

Кроме дворняги, которая лежит на боку и также, как и я, наблюдает за этим столичным мельканием ног.

Кто-то выходит из метро, на секунду замедляется, оглядываясь по сторонам, выбирает нужное направление и начинает энергично вышагивать навстречу сегодняшнему дню.

На душе теплее, эта Москва больше напоминает ту, к которой привык.

Да, я не знаю, как выглядит Шатов. Я никогда его не видел.

Но он знает меня. Надеюсь, что он меня узнает и сам подойдёт.

План такой: займу у него денег, вернусь в гостиницу, расплачусь с официанткой, заберу карту гостя, а там решу, что делать дальше.

Встаю у колонны, скрещиваю руки на груди и смотрю на поток людей.

У входа в метро замечаю интересную сценку. Двое качков в клетчатых штанах терроризируют парня в джинсовой жилетке.

Один почти лысый, с толстой шеей, тычет пальцем ему в грудь. Второй широкоплечий, пониже ростом — держит руки в карманах, ухмыляется, широко расставив ноги.

Парень стоит боком ко мне. Длинные тёмные волосы падают на спину.

На шее — металлическая цепочка. Он сутулый, плечи опущены, руки безжизненно висят.

Над губой тонкие усики, больше похожие на юношеский пушок. Парень смотрит в асфальт, боится поднять глаза на тех, кто его задирает.

Судя по всему, помощи ему ждать неоткуда.

Мимо проходят люди. Старуха в платке останавливается, качает головой.

— Ишь, разоделся как клоун! — бросает она, не скрывая презрения, — запустил себя, ходит как лахудра!

Мужчина в пиджаке, с портфелем, оборачивается, бросает коротко:

— Не поймёшь — парень или девка. Отрастил космы, видимо, ума совсем нет.

Никто не вмешивается в конфликт. Те, кто смотрят, относятся к парню с осуждением.

Качок с толстой шеей хватает парня за жилетку, тянет на себя.

— Снимай эту дрянь, понял? Пока я тебе голову не открутил.

Парень не сопротивляется, просто стоит, опустив глаза. Качок с усами запускает пальцы в его волосы, мнёт их, ухмыляется.

— А это что за патлы? Ты баба, что ли? Сейчас отведу в парикмахерскую, обреют наголо, как новобранца. Будешь знать, как прикидываться дятлом.

Парень молчит. Он бросает взгляд в мою сторону.

В глазах — мольба о помощи. Он словно просит, чтобы я вмешался.

Но я отвожу взгляд. Я не хочу в это лезть. У меня своих проблем хватает.

Смотрю в сторону, но краем глаза замечаю, как один из качков бьёт его под дых. Жертва складывается пополам, хрипит, хватается за живот.

Старуха в платке цокает:

— Так его, так! А то распустили молодёжь, ходят как чучела!

Я стискиваю зубы. Мне противно и страшно одновременно. Но я не могу смотреть на это.

— Э, ну хорош! — вырывается у меня.

Коренастый качок, что пониже, оборачивается, смотрит на меня, сужает глаза.

— Тебе-то что? Иди куда шёл.

Я смотрю на парня.

Он поднимает голову, в глазах — надежда на спасение. Я понимаю, что не могу отступить.

Или я вмешаюсь, или я буду ненавидеть себя потом за трусость.

— Отстаньте от него.

Качки переглядываются. Потом лысый ухмыляется, и они оба разворачиваются ко мне и подходят ближе.

— Ну, давай, вали, заступник, — говорит он, толкая меня в плечо.

Я не успеваю ответить.

Первый из них хватает меня за рубашку, второй замахивается. Я пытаюсь увернуться, но лысый быстрее.

Удар приходится прямо в губы, и я падаю на асфальт, больно стукаясь локтем.

Теперь они оба меня мутузят.

Сжимаю голову руками, подгибаю колени. Они бьют ногами — по рукам, по бокам, по спине.

Я краем глаза замечаю, как парень в джинсовой жилетке, вместо того чтобы помочь мне, разворачивается и бежит в сторону метро.

Вот говноед!

Он бежит быстро — несмотря на свой высокий рост и широкую кость, продирается сквозь толпу, не оглядываясь.

А я остаюсь один против двоих. Некоторые люди замедляют шаг, разглядывая меня, лежащего на земле, но никто не хочет связываться с качками.

Где-то рядом слышен старушечий голос:

— Милиция! Милиция!

Это кричит та самая старуха, которая обозвала жертву качков лахудрой.

Ни хрена себе, получается, что она осталась досмотреть, как качки замордуют «рокера»?

После окрика эти тупые ублюдки перестают меня избивать, переглядываются.

Лысый ещё раз бьёт меня ногой в бок и сплёвывает:

— Ещё раз здесь увижу — убью.

— Пошёл ты! Ублюдок! — отвечаю ему и всё ещё лежу на асфальте, в ожидании удара.

Но они разворачиваются и уходят быстрым шагом, растворяясь в толпе.

Чувствую боль в рёбрах, в руках, в спине. Губы саднит, во рту вкус железа.

Мимо проходят люди — кто-то отворачивается, кто-то смотрит с любопытством, но никто не останавливается.

Я приподнимаю голову. Смотрю в сторону метро. Там, в толпе, за стеклянными дверями мелькает джинсовая жилетка со значками.

Кажется, он хочет выйти обратно на улицу, идя «против шерсти».

Ему никак не удаётся протиснуться сквозь плотную толпу, направляющуюся с улицы в вестибюль станции.

Медленно поднимаюсь на ноги. В груди — тупая боль, висок и щека поцарапаны и саднят.

Конечно же моя одежда испачкана.

Жилетка наконец-то находит небольшой пробел в движении людей и выбирается на улицу.

Патлатый парень вроде как спешит мне на помощь.

Отряхиваю штаны, в голове — одна мысль: «Спасибо, дружок. Но уже поздно, раньше надо было бежать мне помогать».

Ищу глазами того, кто мог бы быть похож на Шатова, кто ищет меня.

Люди, видя, что я оклемался, возвращаются к своему привычному движению. Такой мелкой дракой этот великий город не удивишь.

Отхожу в сторонку, присаживаюсь на бордюр и ощупываю губу. На пальцах немного крови.

Вдруг слышу голос рядом:

— А чо ты сразу со мной не сбежал?

Поднимаю глаза… Мать сурка!

Рядом стоит патлатый. Длинные тёмные волосы падают на лицо, он постоянно их откидывает резким движением головы.

На выбеленной и потёртой джинсовой безрукавке, которую называют варёнкой, нашивки и значки разных советских рок-групп: «Кино», «Аквариум», «Алиса» и флаг ГДР.

От его вопроса меня берёт оторопь.

— В каком смысле, чего сразу не сбежал? Ты издеваешься?

— Нет, ну правда, чего ты не сбежал?

Ни хрена себе нахальство. Мне только что отрихтовали рёбра, а он имеет наглость меня в чём-то упрекать?

— Ну вообще-то я за тебя впрягся.

Он хмурится, силясь понять значение последнего слова.

— Я дурак, полез тебя защищать, они меня повалили и хрен знает чем отделали ногами, поэтому я никак не мог «сбежать» при всём желании.

Он виновато извиняется.

— Ты прости, — бормочет он. — Ты же видел, какие они были здоровые? Я же не умею драться. Ты же знаешь.

Так, минуточку, что значит «ты же знаешь»?

Я молчу несколько секунд, переваривая услышанное. А не тот ли это Шатов? Решаю проверить свою догадку:

— Ты Иван Шатов?

Он смотрит на меня в упор, при этом удивлённо приподнимает брови.

— Ты что, вчера перепил? Плохо помнишь?

— Что-то типа того, — говорю я и перехожу к делу, — Шатов, а